Страница 100 из 249
21
Синдзя проснулся от звука, похожего на хруст, и обнаружил, что совсем продрог. Снаружи кто-то разбивал топориком ледяную корку, которая ночью затянула бочонки с водой. Еще не рассвело, но в эту пору солнце поднималось поздно. Он сбросил одеяла и встал. Серая шерсть нижней сорочки даже успела сохранить немного тепла, пока он влез в одну куртку, на нее накинул вторую, а сверху набросил широкий кожаный плащ, со скрипом стянув его широкой костяной застежкой.
Войско уже сворачивало лагерь. Над телегами поднимались клубы дыма и пара. Лошади фыркали, и в свете заходящей луны их дыхание превращалось в белые облачка. На юго-востоке небо еле заметно посветлело. Взяв миску ячменной каши, Синдзя присел возле костра. Для сладости в крупу добавили чернослив, на котором до этого настаивали вино. Держать в руках теплую миску оказалось гораздо приятнее, чем есть ее содержимое. Вино и чернослив друг с другом не ладили.
Они шли уже две с половиной недели. До Мати оставалось еще примерно три. Синдзя прикинул: если не случится бурана, за десять дней морозы погубят около тысячи гальтов. Он прищурился, подняв глаза к темному бездушному небу, и стал смотреть, как медленно гаснут в нем крошечные звезды. У Баласара все равно останется больше девяти тысяч. И каждый воин будет сражаться не за деньги, не за славу. Не за своего геройского вождя. Если хай Мати каким-то чудом сумеет не допустить войско в город, пришельцам останется только гибнуть в ледяных северных полях.
Их ждет единственная за всю эту поганую войну битва, в которой гальты будут защищать свою жизнь.
— Добавки? – спросил повар, но Синдзя покачал головой.
Вокруг наконец собралась его собственная охрана. Синдзя не помогал воинам снимать шатры. Бо́льшую часть отряда он оставил в Тан-Садаре. В конце концов, когда безрассудный поход завершится, его людям придется грабить родные дома. От зеленого новобранца на первой войне такого требовать нельзя. Синдзя тщательно выбрал дюжину воинов. Среди них не нашлось ни одного, кто был ему по душе.
Гальты свернули последние шатры, связали колья кожаными ремнями и погрузили все на самоходные телеги. Костры погасли, на небо выглянуло запоздалое солнце. Синдзя плотнее запахнулся в плащ и вздохнул: такие игры для молодых. Окажись он хоть чуточку хитрее обычной крысы, сидел бы сейчас где-нибудь в тепле и уюте, попивал пряное вино и ел оленину в мятном соусе. Протрубил рог, и наемник зашагал дальше на север. От холода немело лицо, он щипал уши. Пахло пылью, дымом и конским навозом – смрадом идущего войска. Синдзя посмотрел на горизонт: туч не видно, лишь тонкое белое кружево застит синее небо – значит сегодня бури ждать не стоит. Только вот снежная крупа, которую намело в последние недели, так и не растаяла. Теперь ей лежать до самой весны. Мир побелел. На снежном поле чернели только заплатки голой земли и камни.
Он шел и шел, бездумно переставляя ноги; мерный ритм шагов усыплял мысли. Тело понемногу согрелось. Уши перестали болеть, воздух уже не обжигал ноздри. Солнце торопливо поднялось за спиной, будто спешило поскорее закончить дневной переход и снова погрузить мир во тьму.
Синдзя остановился под деревом, чтобы облегчиться. Моча парила на морозе. Перед этим он скинул плащ. Если станет слишком тепло, он начнет потеть. А если пот пропитает нижнюю рубаху, это верная смерть. Интересно, сколько воинов Баласара догадывается об этом? Наверное, каждый. А жаль.
Сегодня их ждет ночлег в чистом поле. Только вчера проходили через селение. Жители совсем не предполагали, что их окружит кольцо всадников, которые намерены любой ценой сохранить в тайне свое продвижение на север. До следующего предместья оставался день или два пути. Синдзя подумал, что ему достанется свежее мясо на ужин, если повезет. Запасов, которые местные жители заготовили на всю зиму, войску еле хватало на половину дня.
В полдень сделали привал. В печах паровых телег разогрели хлеб и вскипятили воду на чай. Синдзя не проголодался, но все равно решил поесть. Чай оказался очень кстати. Пусть он был слишком крепкий и горький, но зато горячий. Наемник сел на широкий задок паровой телеги и стал мысленно готовить себя к следующему переходу. Он как раз прикидывал, какое расстояние войско одолело с утра, когда к нему подъехал полководец.
Баласар сидел верхом на огромной черной лошади, чья сбруя была отделана серебром. Несмотря на маленький рост, он выглядел внушительно, точно на картине.
— Синдзя-тя, – сказал Баласар Джайс на хайятском, – я вас искал.
Синдзя изобразил почтительное приветствие.
— Похоже, зима пришла, – заметил гальт.
— Нет, Баласар-тя. Когда зима придет, вы поймете сразу. По мертвым телам вокруг.
Взгляд Баласара ожесточился, хотя усмешка так и не исчезла. Нет, этого человека вела не злоба. Решимость. Синдзя обнаружил, что совсем не удивлен. Злоба слишком непостоянна, слишком слаба, чтобы двинуть войска в такую даль.
— Хочу, чтобы вы ехали со мной рядом.
— Не думаю, что Юстину-тя это понравится, – ответил Синдзя и перешел на гальтский. – Но раз вы хотите, генерал, я с удовольствием к вам присоединюсь.
— У вас есть лошадь?
— Несколько. Их ведут в поводу. Среди моих людей есть хорошие бойцы, но конюхи из них неважные. Если лошадь взмокнет в такой мороз, а потом эти ребята за ней поухаживают, то завтра ее подадут на ужин.
— У меня найдется лишний слуга. – Баласар нахмурился.
Синдзя сложил руки в жесте благодарности и отказа.
— Я не прочь позаимствовать одну из ваших лошадей. Если можно. А если нет, придется выбирать из своих.
— Я пришлю.
Синдзя отдал честь. Генерал тронул поводья и развернул коня. Синдзя как раз доедал хлеб и запивал его чаем, когда слуга подвел бурую кобылу. Синдзя взобрался в седло и шагом проехал мимо угрюмых воинов. Одни еще готовились к новому переходу, другие уже выступили. Баласар ехал почти в самом начале колонны с Юстином и командирами, с которыми решил переговорить. Синдзя отдал честь, Баласар очень серьезно ответил ему. Юстин лишь кивнул.
— Вы, кажется, служили хаю Мати? – спросил полководец.
— Еще когда он и хаем не был.
— Что можете о нем рассказать?
— У него славная жена, – ответил Синдзя.
Юстин улыбнулся шутке. Баласар чуть склонил набок голову.
— Всего одна жена? Это не по правилам хайема, так ведь?