Страница 7 из 88
Глава 3
Петербург. Кабинет императора.
Как было заведено ранее, новый управляющий Третьего отделения Собственной его императорского величества канцелярии и шеф жандармского корпуса граф Орлов докладывал императору об общей обстановке в Российской империи. Цесаревич, стоявший у окна, молча наблюдал за графом.
— Алексей Фёдорович, какие сведения об убийстве графа Бенкендорфа? — В голосе Николая отчётливо различалось едва скрываемое раздражение.
— Ваше величество, все силы брошены на установление и поиск лиц, причастных к убийству графа Бенкендорфа. Я лично контролирую всю работу Третьего отделения и жандармского корпуса.
— Алексей Фёдорович, прошло больше месяца со дня убийства Бенкендорфа, а вы не можете предоставить внятных объяснений и сведений по этому делу. Вы действительно не понимаете, какой ущерб нанесён авторитету государства и лично мне?
Император поднялся из-за стола и прошёлся по кабинету.
— Я принимаю во внимание ваше недолгое начальствование в Третьем отделении и жандармском корпусе, но данное происшествие имеет столь значимое значение, которое не позволяет нам тянуть с расследованием. Используйте все ресурсы, какие необходимы, но через две недели я должен иметь чёткие результаты.
— Слушаюсь, ваше величество.
Граф Орлов вышел из кабинета.
— Александр, ты, наверное, до сих пор в недоумении, почему я не назначил князя Иванова-Васильева на должность Александра Христофоровича?
— Нет, ваше величество. Я знаю, что вы цените князя, но не доверяете настолько, чтобы назначить его на эту должность. В данном случае для вас важнее личная преданность, чем умение. А кто самый преданный вам человек? Граф Орлов. Это очевидно.
Император повернулся к сыну и с интересом посмотрел на него.
— Поясни?
— Александр Христофорович готовил князя в свои преемники и не скрывал этого от вас. Вы не всегда понимаете князя и не решились назначить его на должность. Я же вижу его подле себя — в будущем.
— Не слишком ли ты доверяешь ему, Александр?
— Ваше величество, моё доверие к нему обдуманное. Сожалею, что таких людей, как князь, мало в моём окружении.
Смерть графа Бенкендорфа была неожиданна для всех и наделала столько шума в Петербурге, что её можно было сравнить разве что с извержением вулкана. Каких только разговоров не ходило в салонах и в обществе! Кто-то злорадствовал, повторяя: «Собаке — собачья смерть», и другие, не менее едкие высказывания. Почти все сходились в том, что смерть графа была заслуженной.
В гостиной княгини Трубецкой, где собирался цвет петербургского общества, разговоры не умолкали. Говорили шёпотом, но с плохо скрываемым удовольствием.
— Я всегда говорил, что Бенкендорф слишком много о себе возомнил, — заметил пожилой сенатор, поправляя жабо. — Он думал, что ему всё дозволено. А в итоге — вот, нашли управу.
— Но кто же? Кто осмелился? — с притворным ужасом воскликнула графиня Львова.
— А кто ж его знает, — пожал плечами сенатор. — Может, свои же. У него врагов было больше, чем волос на голове.
В салоне графини Нессельроде, где собирались более осторожные люди, говорили иначе.
— Ужасная трагедия, — вздыхала хозяйка, обмахиваясь веером. — Какой всё-таки непредсказуемый век… Даже такой человек, как граф Бенкендорф, не смог уберечь себя.
— А вы думаете, он не знал, чем рискует? — тихо спросил её собеседник. — Он всю жизнь строил эту систему. И она же его и погубила.
— Вы намекаете на… заговор?
— Я не намекаю, я рассуждаю вслух. У кого были причины желать его смерти? У многих. Вопрос только в том, кто нашёл исполнителей.
В другом конце города, в доме купца первой гильдии, где собиралось более простое общество, говорили без обиняков.
— Слышали? Бенкендорфа-то того… убрали, — говорил один, наливая чай из самовара.
— А и правильно, — отвечал другой. — Сколько народу из-за него по этапам прошло, сколько в Сибирь ушло… Теперь и сам ответил.
— Тише вы, окаянные! — шипела хозяйка. — Ещё услышит кто — и вас по этапу отправят.
— А пусть слышат, — упрямо сказал первый. — Правда она правда и есть.
В Аничковом дворце, среди приближённых цесаревича, говорили сдержанно, но с оттенком тревоги.
— Что теперь будет? — спросил молодой офицер. — Орлов — не Бенкендорф. Он не справится.
— А кто справится? — ответил другой. — Такой системы, как у Бенкендорфа, никто не создаст. И преемника он себе не оставил.
Но были и те, кто говорил с горечью.
— Бенкендорф, конечно, был не сахар, — сказал статский советник в узком кругу. — Но при нём, по крайней мере, знали, что если переходить границы — придётся отвечать. А что будет теперь?
— Теперь будет бардак, — мрачно ответил его собеседник. — Орлов — человек императора, но он не организатор. Он солдат. А солдатскую дубину в тонких делах не применишь.
И только самые близкие к покойному понимали: с уходом Бенкендорфа ушла целая эпоха. Эпоха, когда страх и порядок шли рука об руку, когда у государства были длинные руки и острые зубы.
— Бедный Александр Христофорович, — вздыхала его давняя знакомая. — Он так хотел уйти на покой, написать мемуары… Не успел.
— Не судьба, — отвечали ей.
А по Петербургу всё ползли и ползли слухи: что убийцы — свои, что за ними стоят англичане, французы, австрийцы, что Бенкендорфа убрали по личному приказу императора. Говорили всё, что угодно. Правды не знал никто. И каждый выбирал ту версию, которая была ему ближе.
Отсутствие официальной версии покушения и того кто бы взял на себя ответственность за совершённое деяние и порождали различные кривотолки.
Граф Орлов собрал всех руководителей экспедиций, начальника штаба Дубельта и исполняющего обязанности начальника Главного разведывательного управления генерала Леднёва.
При назначении на должность император уведомил графа Орлова о том, что ГРУ и аналитический центр подчиняются непосредственно императору, взаимодействие с этими структурами допускается лишь при необходимости. Вступив в должность, Орлов тщательно изучил систему, созданную Бенкендорфом, и обратил внимание на независимое положение ГРУ и аналитического центра. Формально они находились в ведении начальника Третьего отделения, но на практике были автономны и закрыты для посторонних сотрудников отделения и жандармского корпуса. Это обстоятельство вызывало у Орлова явное недовольство.
С мрачным выражением лица он начал совещание с напоминания о наставлении императора.