Страница 46 из 51
Вот Олег, не вынимая руки из кармана, делает едва заметное движение, локоть его напрягается. Ничего не понимающий Ник продолжает сжимать руками пистолет. А она сама, Оля Котова, девочка, чья жизнь надломилась вот в такой же ясный солнечный день, прыгает вперед. Отчаянно, резко, собрав все силы, зная, что от этого рывка зависит не ее жизнь, нет, той давно вынесен приговор, и лишь вопрос времени, как скоро его приведут в исполнение. На кону нечто гораздо более важное – жизнь тех, кого она любит. И это придает ей сил.
Ровно в ту секунду, когда прогрохотал выстрел и едко завоняло порохом, Ольга всем телом врезалась в Николаса, оттолкнув его в сторону и, уже падая, почувствовала, как горячей тяжестью налилось бедро.
– Беги! – хрипло выкрикнула она.
Боли не было. Пока не было. Может, ее и не будет. Судя по тому, как занемела нога, вдруг ставшая совершенно бесполезной, он перебил бедренную артерию. Сколько ей осталось? Две минуты? Пять? Это не важно, конец был предрешен. Просто оказался чуть ближе, чем ожидалось.
Маша! Лишь бы выжила Маша!
– Беги! – повторила она, уже понимая, что голос звучит чуть слышно.
Где-то над ней прогрохотал выстрел. Это Николас попытался сбить с ног Олега. Не попал, конечно, пуля чиркнула по металлической стенке складского помещения. И в ту же секунду из-за угла вылезла страшная, окровавленная фигура с перекошенной рожей. Михаил… Тот, не разбирая дороги, словно подбитый лось, пер к выходу с баржи, снося всех на своем пути и онемевшим пальцем нажимая на спуск в зажатом в руках пистолете. Снова грохот, и Ольга слабеющим зрением увидела, как падает Николас, как кричит за его спиной Мария. Он же умудряется рухнуть на бок, так, чтобы не задавить девочку. Но она бьется там, тянет ручки, кричит по-русски:
– Мама! Мама!
Николас еще жив, но слабеет с каждой секундой, это видно.
– Спаси ее! Она не ранена! – шепчет непослушными губами Ольга.
Николасу как-то удается дернуть за ленту, переместить девочку на живот и упасть, прикрыв ее своим телом.
И снова грохочет совсем рядом. Сознание Ольги мутится, откуда ни возьмись всплывают физиономии друзей юности. Хитрый лисий прищур Витька, быстрые глаза Машки, мрачная, суровая рожа Ивана.
Иван… Вот он, обрушивается откуда-то сверху, как карающий Бог. Ванька… Она знала, что он не может быть предателем. Точным выстрелом добивает Михаила уже у самого схода с баржи. И, развернувшись в прыжке, стреляет в Олега. Тот валится на палубу, совсем рядом с ней. И даже в агонии не отрывает от Ольги взгляда, в котором перемешались ненависть и страсть.
– Тварь, – хрипит он. – Я же любил тебя, тварь. Я же одну тебя за всю жизнь и любил…
Рука его, бледная, со сбитыми костяшками, тянется к пистолету, который выронил Николас.
– Ваня, – из последних сил кричит Ольга. – Ваня, забери Машу! Спаси Машу, Иван!
Она успевает еще бросить последний взгляд на Николаса. Волосы его развевает морской ветер. Так красиво, совсем как тогда, на Миконосе… Ветер, и соленые брызги в лицо, и ласковой жар, льющийся с неба. И внутри тоже вздымается волна, накатывает, захлестывает, тесня дыхание и брызжа восторгом. Она не знает еще, что это любовь.
Снова грохочет выстрел, все меркнет, и Ольга вдруг видит маму. Красавицу, волосы у которой мягкие, как золотой шелк, и душистые, как весенние цветы. Мама наклоняется к ней, обнимает, шепчет, касаясь нежными губами щеки:
– Оленька моя, доченька!
И Оля, уткнувшись ей в грудь, плачет, сладко, как в детстве. Как же давно она не плакала…
* * *
Пуля прошила ему ногу, и Иван, уже рванувшийся к Маше, рухнул на палубу, как подкошенный. За грохотом выстрелов, за скрежетом крана, на котором спустился, он не услышал шума винта, и заметил военный вертолет только теперь, когда он завис прямо над ними жирной, будто сбежавшей прямиком из фильма ужасов, стрекозой. Лопасти трещали, в камуфляжном брюхе открылась дверь, из которой видны уже были приготовившиеся к прыжку спецназовцы. Значит, они его и подбили. Иван знал эти штучки, сам так когда-то умел.
Захрипел динамик, и над палубой загремел голос:
– Никому не двигаться. Стреляем на поражение. Рогов, тебя касается! Ты у меня, сука, под трибунал пойдешь за нарушение приказа!
Иван перевел взгляд на Олега. Тот, серо-зеленый, перекатился на спину и жадно ловил ртом воздух. И с каждым движением грудной клетки на губах у него вскипала пузырящаяся розовая пена. Ольга лежала рядом, бездыханная, и взгляд Олега то и дело возвращался к ней. Как завороженный, он даже сейчас, после ее смерти, продолжал следить за ней глазами. И Ивану вдруг подумалось, что бравый генерал, вопящий в матюгальник, зря думает напугать подполковника трибуналом. С ним уже случилось самое страшное – он только что собственными руками уничтожил то единственное, что было ему дорого.
– Как вы вообще могли допустить его до этой операции? – неслось меж тем из кабины вертолета.
Должно быть, забыли динамик выключить, идиоты. Ивану видны были их лица, один – краснорожий, с квадратной челюстью, другой – какой-то хлипкий крысеныш.
– Все управление было в курсе, что он помешался на Котовой, – продолжал крысеныш.
– Да кто ж знал, что он совсем страх потеряет, дебил, – горячился генерал.
На палубу уже технично спрыгивали ребята в камуфляже. Но Иван последним рывком, подволакивая ставшую бесполезной ногу, все же дополз до Ольги, прижал два пальца к шее, там, где должен был биться пульс. Он знал, что она мертва, не раз доводилось видеть покойников, но не проверить не мог. Под пальцами не шелохнулось, нежная, еще теплая, кожа, постепенно остывала, ветер трепал кончики рассыпавшихся по затоптанным доскам белокурых волос. И Иван понял, что еще секунда, и он заорет, завоет, задравши к небу морду, как потерявший хозяйку пес. Ольга была мертва, мертва… А, значит, и ему больше нечего было делать на этой земле.
Он перевел взгляд в ту сторону, куда выстрелом отбросило проклятого грека. Тот валялся, не шевелясь. Жив ли, мертв, черт его знает. Слава богу, в последнюю минуту успел прикрыть собой девчонку, и вот та точно была жива, Иван видел, как она, тоненько подвывая, копошилась под телом отца.
– Сюда! Ребенок! Ребенок жив! – позвал он, тыча рукой в сторону Бериша.