Страница 71 из 180
– Да что ты заладил! – Слава выругался, потом тихо рассмеялся. – Ладно, не хватало ещё, чтоб наш проводник обделался.
На улице моросило. Слава растолкал спавшего под тентом Чагдара, отправил его сторожить маму. Тот нехотя подчинился.
– Только без шуток. Вон кусты. Идём.
Артём, пряча под куртку фотоаппарат, быстро зашагал вперёд.
Два костра хорошо освещали лагерь. Возле одного только что лежал Чагдар. Возле другого сейчас спал Юра Нагибин. Все четыре палатки были на виду. В дальней спал Фёдор Кузьмич. В самой маленькой, двухместной палатке храпел Тюрин. Его никто не сторожил. Лошади, привязанные к деревьям, прятались выше по пригорку, отсюда едва удавалось различить их силуэты. Там ночевал следопыт Очир; его костёр отчего-то погас.
Всё спокойно.
Артём на мгновение усомнился и в своём плане, и в том, что его разбудила именно Солонго. В конце концов, это мог быть только сон, а значит, своей неловкой попыткой он всё испортит. Да и что сделает четырнадцатилетний школьник против взрослых охотников?
Артём в нерешительности остановился за кустами.
– Ну, долго ты там? – зевнул Слава.
Артём вновь и вновь судорожно обдумывал своё положение. В голову лезли глупые мысли об уютной кровати в иркутской квартире. О школьных друзьях, о футбольных матчах во дворе. Как же они далеки и неправдоподобны!
– Да что ты возишься? – Слава толкнул Артёма в плечо.
Мысли прекратились.
Сняв с шеи фотоаппарат, Артём промолвил:
– Лови. – Размахнувшись, со всей силы швырнул его в прибрежные заросли карликовой берёзы.
– Ну ты дурак… – Слава оторопел. Потом, хохотнув, бросился за фотоаппаратом.
План пришёл в действие.
Артём кинулся к своей палатке, надеясь, что Солонго сдержит обещание и поможет сбежать остальным. Вытащил колышки с той стороны, где лежала мама. Одним из колышков ткнул её – сильнее, чем требовалось. Мама вскрикнула от неожиданности.
– Ты чего? – буркнул Чагдар и выдал своё точное положение.
От ёрника донёсся крик. Слава ещё не нашёл фотоаппарат, но сообразил, что его обманули. Понимал, что приметы важнее мальчишки, но додумался разбудить остальных – закричал во весь голос. И, наверное, вспомнил, что карта памяти хранилась отдельно.
Артём обежал вокруг палатки, вырвал дуги из креплений и обрушился на тент – в том месте, где услышал голос охотника. Хотел прыгнуть с ножом – ударить, проткнуть, вспороть, выпотрошить, – но не смог. Руки не послушались. Всё закрутилось, зашумело. Чагдар брыкнул – и Артём отлетел в сторону, но опять бросился на охотника. Тот с яростным сопением заметался и лишь запутался в ткани внутренней палатки. Мама пальцами разорвала зашитую вчера прореху в стенке, выбралась наружу.
Повторно закричал Слава, одновременно с ним завыл Чагдар. Грохнул выстрел. Юра, спавший у костра, вскочил. В палатке Фёдора Кузьмича загорелся свет. Это было последнее, что Артём увидел в лагере. Схватив маму за руку, он помчался к реке.
Солонго просила бежать на свет луны, но в предгрозовой темноте луна погасла. Артём и не думал об этом. Только бежал. Слышал, как колотится сердце, как горло рвётся от натужного дыхания. Боялся, что мама споткнётся и упадёт. Не знал, остановится ли, чтобы помочь ей. Ругал себя за сомнения. В голове разом проснулись все дремавшие мысли. Под шум побега и речной рокот они завопили на сотни глоток. Спорили, призывали убегать несмотря ни на что и помогать родителям издалека, как это делала Солонго. «Только бы самому оказаться в безопасности». Мысли кричали о предательстве, о слабоволии. Требовали остановиться и ножом встретить преследователей. Смутным эхом проносились голос дедушки, папины насмешки, ругань Юры. Наконец Артём споткнулся о корень, рухнул на землю и ударился лицом. Мама дёрнула его за руку, помогла встать. После падения гомон мыслей смолк. Не осталось ничего. Только бег в надежде спастись.
От лагеря донёсся очередной выстрел. Чей-то выкровавленный крик. Ещё один выстрел.
Выскочив из кустов, Артём с мамой чуть не влетели в пойменный зыбун
25
[Зыбу´н – зыбкий растительный слой болота, трясины.]
. Увязнув по колено, заторопились назад. Испугались, что не найдут обход, но увидели галечную косу – побежали по ней.
Река была близко. Изрезанная гривами валунов, она безудержно грохотала.
Артём уже не понимал, гремят ли позади выстрелы или это в русле перекатываются камни. В какой-то момент подумал, что стреляют в него, и повалился ничком. Утянул за собой маму. Мама, упав на колени, тут же поднялась.
– Бежим!
Мама могла в отчаянии сесть на землю, закрыть лицо руками, заплакать и запричитать, что никуда не пойдёт, в последний момент повернуть к лагерю, сдаться Нагибиным – Артём ждал чего угодно, но только не этого твёрдого, настойчивого голоса.
– Бежим! – Артём постарался ответить так же решительно.
Вошли по щиколотку в реку и осторожно зашагали вперёд.
Шум реки поглотил все остальные звуки. Кажется, мама что-то говорила, но Артём её не слышал. Только чувствовал её руку в своей руке. Им повезло выйти на прибрежную отмель, а теперь предстояло идти настоящим бродом.
Переход через реку тянулся бесконечно долго. Артём удивлялся, как их с мамой не снесло течением. Почувствовав, что валуны опять сменились галькой, оживился.
Выбрались на берег. Бежать не смогли. Не хватило сил. Неспешно побрели.
Шум реки отдалился.
Идти приходилось на подъём, не разбирая направления.
«Бесполезно. У них лошади. У них следопыт. Они найдут нас. И тогда уже не будут церемониться».
Фёдора Кузьмича опять обманули. Теперь обманул Артём, лично. Не хотелось бы после этого встречаться с ним. Лучше уж броситься вниз с обрыва. Артём вздрогнул от таких мыслей.
Дедушка как-то сказал:
– Человек может говорить совершенно правильные вещи и всё же ошибаться. Так бывает. Слушаешь человека, понимаешь, что он говорит, признаёшь его аргументы, но не соглашаешься с ним. Потому что в чувствах больше правды, чем во всех аргументах вместе взятых. И это нормально. Кивни, согласись, но не бойся остаться при своём мнении, вопреки голосам вокруг.
Артём подумал, что так же получилось и с егерем. Фёдора Кузьмича трижды обманули: дедушка, папа, теперь сам Артём. Наверное, это дало ему право обманывать в ответ и отчасти мириться со злобой своих сыновей, но Артём чувствовал, что больше всех тут виноват именно Фёдор Кузьмич. Объяснить это не мог, да и не хотел.