Страница 61 из 180
Глава десятая
Выстрел в спину
Артём сразу пожалел о том, что не надел ботинки. Бежать в носках было неудобно. Сучья и корни впивались в ступни. Ветки осин хлестали по лицу. Одежда мгновенно вымокла из-за влажного от росы подлеска. Артём нигде не видел Солонго и усомнился, что идёт по её следу. Она могла свернуть в любом направлении. Наверное, монголку ждали те три охотника. Она бы без труда передала им приметы. Размышлять не было времени. В отчаянии, ругая себя за неосмотрительность, Артём бежал вперёд. Надеялся на удачу. Знал, что не простит себе случившееся. Папа впервые доверил ему важное поручение, а он… Артём хотел загнать себя до изнеможения. Вернуться в лагерь или с приметами, отобранными у проклятой девчонки, или обессиленным, едва стоящим на ногах.
Лес неожиданно оборвался земляным яром. Артём замер на его кромке, не зная, как поступить, но при свете восходящего солнца увидел, что в заросшей низине мелькнула чья-то спина, и рванул вниз по крутому обрыву.
Спуск был сыпучим. Соскальзывая, Артём перепачкался в земле. Сейчас это заботило его меньше всего. «Грязь не сало, потёр – отстало», – повторял он любимую поговорку Виктора Каюмовича, надеясь хоть как-то ободрить себя. «Уж дедушка точно пошёл бы до конца».
Артём спустился и, пробежав небольшую поляну, оказался возле ольховника. Понимал, что пройти тут трудно даже в ботинках, но отступать не хотел.
Мягкая земля. Крепкие, протянутые наискось стволы, ветви. Путаный ольховый лабиринт – едва ли не худшее, что могло встретиться путнику в этих местах. Все деревья разбросались, скрючились. Один ствол заходил за другой, держался за него, стелился по траве или загибался кверху. Ветви двоились, троились ломаными трубами. Цепляли за руки, за ноги. Хватали за шиворот. Артём перешагивал, нагибался. Полз, карабкался. Весь взмок. Молодые отростки – с овальными ребристыми листьями и продолговатыми коричневыми шишечками – плетью ударяли по лицу. Артём невольно вспоминал рассказ Тюрина о зелёной улице в Александровском централе.
В Иркутске Артём с одноклассниками каждый год обходил ближайшие районы в поисках ольховника. Из ольхи получались хорошие клюшки, сразу загнутые. Теперь он чувствовал, что возненавидит это дерево на всю оставшуюся жизнь.
Артём упирался в стволы. Гнул преграждавшие путь ветки, но они не ломались, только выкручивались в зелёную требуху. На руках – паутина, кусочки коры. Устав извиваться, пошёл напролом. Стиснув челюсти, надавил на очередной ствол. Вокруг зашелестело. Артём попытался приподнять ствол, чтобы проскочить снизу. Или пригнуть, чтобы перелезть сверху. Ничего не получилось. Ствол крепко застрял в ветвях соседней ольхи, гнулся, потрескивал. Артём упёрся в землю. Растянул ольховый лук. Выгнул его над собой. Отпустил. Ствол полетел вниз, за спину; стукнул Артёма по макушке и опрокинул навзничь. Артём вскочил в озлоблении. Сделал шаг, но упёрся сразу в три растущих крест-накрест ствола. От бессилия застонал. На щеках грязь перемешалась со слезами.
Нужно было возвращаться в лагерь.
Лучшее, что сейчас мог сделать Артём, – скорее рассказать папе о том, что Солонго украла приметы. «Откуда она вообще узнала, что они у меня? Неужели подглядывала тогда, у дедушкиного лагеря?»
Артём плутал, боролся с ольховыми зарослями. Уже отчаялся вернуться к палаткам. Подумал, что так и сгинет здесь. Улыбнулся жестокой улыбкой: «Хорошее наказание для такого олуха».
Выбравшись к знакомому яру, упал на колени. Понял, что спасён. Оставалось совсем чуть-чуть.
Хватался за редкие кусты, вытягивал себя. Скользил вниз, осыпая землю и камни. Вновь карабкался вверх. Только поднявшись на вершину яра, заметил, что где-то потерял носок. Ноги, чёрные от грязи, гудели, будто по ним всю ночь лупили батогами.
Раскачиваясь от усталости, всхлипывая от бессилия что-либо изменить, Артём плёлся к стоянке, на ходу придумывал оправдания. Знал, что папа не простит, потом ещё много лет будет припоминать ему этот случай. Язвить, насмехаться.
Артём услышал поблизости голоса и остановился, чтобы привести себя в порядок. Отыскал ручеёк. Умылся в нём. Дрожа от холода, зашагал дальше. Уже приблизился к кустам, за которыми виднелась его палатка, но замер. Шагах в десяти от него, на поляне в лагере, стоял Юра Нагибин. В руках он держал ружьё – «Барс» с берёзовым ложем, с амортизатором на затыльнике. Артём всегда мечтал пострелять из такого. Не сразу понял, что происходит. Потом увидел, что с ружьями стоят и Джамбул, и Слава. Папа держал револьвер. Мама пряталась за его спиной. А посреди лагеря стояли два охотника-бурята – те самые, которых Артём приметил ещё на берегу Жомболока. Третьего поблизости не было.
Артём почувствовал, как, похолодев, онемели руки.
Этим утром в отсутствие сына, когда никто ещё не догадывался о близости охотников, Сергей Николаевич разыграл задуманный спектакль. Заявил, что топографические карты Корчагина привели в глухомань, где что-то интересное мог бы найти только сумасшедший геолог.
– Не удивлюсь, если старик жив и просто не удосужился рассказать нам о своих планах. И ходит сейчас где-нибудь под озёрами Удокана, изучает очередную геологическую породу. А для нас устроил замечательное путешествие. Но мы сами виноваты, что пошли по его карте. Пусть бы лежала себе и дальше. В результате могу сказать одно. Экспедиция зашла в тупик.
Убедившись, что все на него смотрят, Сергей Николаевич разорвал карты и с показной небрежностью разбросал бумажные клочья.
– Вот и вся история. Для газеты что-нибудь придумаю.
Братья Нагибины переглянулись. Фёдор Кузьмич сидел на колоде. Ножом обрезáл на пальцах едва отросшие ногти и даже не смотрел на Сергея Николаевича. Джамбул стоял, прислонившись к осине, и молчал. Баир с Ринчимой о чём-то тихо переговаривались и, чтобы не терять времени, осматривали копыта лошадей: тупым крючком расчищали стрелки, выковыривали набившуюся траву и грунт.
– Поступим следующим образом, – вздохнул Сергей Николаевич. – Тебя, Кузьмич, и тебя, Джамбул, я отпускаю. Чего вам тут торчать? Езжайте назад, в Кырен. А мы с Баиром задержимся на недельку. Раз уж забрались в такую глушь, так хоть сфотографируем каких-нибудь животных. Вон Мишаня обещал нам красного волка и снежного барса.
– Я ничего не обещал, – отозвался заспанный профессор. Он только что вышел из палатки. Ещё не успел почистить зубы, но уже натирал губкой свои ботинки. – Просто сказал…