Страница 53 из 180
Глава восьмая
Осёдланный жеребец
– То, что Дёмин чего-то там испугался, – это, конечно, бредни, – неловко покачиваясь в седле, сказал Марине Викторовне Тюрин. – Даже если он был суеверным. Оно как бы факт.
– Не знаю, Миш. – Марина Викторовна едва слушала, её больше волновало долгое отсутствие сына. Опять он куда-то запропастился!
– Дёмин ведь в Александровском централе сидел. Наша самая известная тюрьма. Там потом психбольницу открыли. Не удивительно, – Тюрин захихикал, исподлобья поглядывая на ехавших поблизости братьев Нагибиных. – Раньше ведь Транссиба не было и каторжников до централа вели пешком. То есть, представь, гнали через всю Россию, хоть от Питера, хоть от Киева – в кандалах, наручниках, железных ошейниках.
– Миша, что за страсти?
– Ну да, страсти, – ещё громче захихикал Тюрин. – Потом, знаешь, не легче было. В тридцатые годы арестантов везли в полуторках, но людей сажали друг другу на колени, чтобы больше поместилось. И так – в пять рядов. Тем, кто сидел снизу, приходилось держать на себе сразу четверых. Любопытно, да? Когда приезжали на место, нижние два ряда выгружали мёртвыми. Ну или почти мёртвыми.
– Кошмар какой-то.
– Ну вот представь, сколько ваш Дёмин прошёл в кандалах. Выжил. Потом ещё зелёную улицу отстоял.
Тюрин сделал паузу, надеясь, что Марина Викторовна поинтересуется, что это за улица и почему её назвали зелёной, но Марина Викторовна опять крутила головой – выискивала среди всадников сына.
– Что за улица-то? – спросил Слава.
Юра хмуро посмотрел на брата.
Нагибины не были похожи друг на друга. С приплюснутым носом, как у боксёра, и короткой светлой чёлкой, Слава выглядел простоватым, почти наивным. Любил поспать, отлынивал от работы. Юра же, с крупными, тяжёлыми чертами лица, с мозолистой культёй мизинца на левой руке и шрамами на предплечье, был неприветливым, сильным, спать уходил последним, а просыпался задолго до других и сразу шёл проверять снаряжение. Братья будто воплотили отцовские крайности – от излишней мягкости, почти вальяжности до твёрдости настоящего таёжного егеря.
Тюрин на Славу даже не посмотрел. Не дождавшись вопросов от Марины Викторовны, продолжил сам:
– У американцев, знаешь, была зелёная ми´ля, а у нас – улица. Всех каторжников, прежде чем сдать в централ, проводили через такую. Чтобы отсеять слабых. Солдаты выстраивались в две линии. У каждого в руках – берёзовый прут. Руки каторжнику привязывали к прикладам ружей и так, на ружьях, как на поводке, медленно вели через весь строй. Солдаты, значит, лупили прутьями. Летели кровавые брызги. Мужик терпел, а когда со спины кожа свешивалась кровавой бахромой, начинал орать. – Тюрин снял влажную от пота панаму, стал обмахивать ею лицо. – Наконец каторжник падал, и его дальше везли – тянули за привязанные к рукам ружья. На спине уже мясной фарш, и мужик смолкал. А его всё везли по зелёной улице: взад-вперёд, взад-вперёд. Он даже не стонал. Слышен был только свист прутьев и шлёпанье, будто по грязи лупят.
– Миша! – не выдержала Марина Викторовна.
– Вот тебе и зелёная улица.
– Хватит.
– А я это к чему говорю-то?
– Не знаю и знать не хочу. Иди, вон Серёже рассказывай. Он такие истории любит. Может, ещё статью напишет.
– Поздно статью-то писать. Я уже целую монографию издал, – Тюрин, приосанившись, надел панаму. – А я это всё к тому, каким человеком был Дёмин. Зелёную улицу прошёл. На каторге сидел. Зимой бежал – без вещей, без ружей. Спальников и горелок у него, знаешь ли, не было. Один из всей артели выжил. Сруб себе поставил. Значит, голыми руками выворотни
11
[Вы´воротень – дерево, опрокинутое вместе с вырванным из земли корнем.]
там, валежины
12
[Валéжина – дерево, лежащее на земле (поваленное ветром, засохшее и обломившееся на корню и т. п.).]
таскал. А тут увидал чего-то в горах – и бежать бросился?
– Миша, – Марина Викторовна настойчиво посмотрела на Тюрина.
– Бросил ваше золото и только пятками засверкал, так? Любопытно получается.
– Миша!
Тюрин ничего не слышал и только посмеивался своему рассказу. Не замечал, с каким интересом его слушают братья Нагибины. Слава даже перестал улыбаться. Сосредоточенно, жадно ловил каждое слово. Услышав последнюю фразу, переглянулся с Юрой. Братья коротко кивнули друг другу и заторопились к Фёдору Кузьмичу.
– Миша, дурак ты на всю голову! – процедила Марина Викторовна.
– Чего это? – опешил Тюрин.
– А то, что думать надо головным мозгом.
Марина Викторовна, ткнув коня пятками, направила его вперёд. Нужно было скорее рассказать обо всём мужу.
Серёжа, узнав о выходке Тюрина, рассердился, но сказал, что ничего страшного не случилось. Нагибины могли принять рассказ о золоте за очередную байку профессора.
– Мало ли он тут треплется?
Долина, зажатая между горными кряжами, расширилась. Экспедиция теперь шла в стороне от реки. Ровные поляны разнотравья сменились густой урёмой
13
[Урёма – мелкий лес, растущий в низменных долинах рек.]
из белоснежных берёз. Деревца все были изогнутые, но здоровые, без чёрных пятен. На гладкой коре едва заметным пушком кудрявились бело-розовые лоскутки. Затем началась старая гарь. Лесок в ней рос молоденький, из совсем тонких берёзок, а на земле чернели сломки старой чащи. Бурелом изгнил, сровнялся и почти не мешал лошадям.
Гарь постепенно сменилась голым изволоком. По мягкому, едва ощутимому склону кони зашагали ещё увереннее. Стрекотали кузнечики. Небо обмело сухими раскрошенными облаками. Жар усиливался, становился широким, глухим.
Впереди уже показалась синева озера Бурсугай-Нур, когда Марина Викторовна наконец увидела Артёма. Тот рысью нагонял хвост экспедиции.
– Где тебя носит?! – крикнула она, едва Артём поравнялся с ней. – Что случилось? – Марина Викторовна сразу заметила его обеспокоенный взгляд.
– Тихо. Нужно рассказать папе.
– Да что случилось?
– Не сейчас.
Дальше Артём вёл коня чуть спокойнее, словно опасаясь привлечь внимание, и Марина Викторовна заторопилась вслед за ним.