Страница 19 из 180
– Погонщик, которого мы наймём в Шаснуре. Лошадей будет шестнадцать. Из них шесть – вьючные. Карты все видели, с маршрутом все знакомы. Вопросы есть?
Вопросов ни у кого не было.
– Общее собрание объявляю закрытым. Выезжаем в пять утра!
Ночь прошла спокойно, и на следующий день экспедиция без проволочек стартовала из села Кырен. Ей предстоял долгий переезд в самый центр Окинского района. Путь к «древнему темени Азии» лежал неподалёку от высочайшей вершины Восточного Саяна – Мунку-Сардык.
– В тувинском Саяне есть горы и повыше. – Тюрин говорил громко, чтобы шум дороги не заглушал его голос.
Артём рассчитывал поспать в машине, чтобы в первую же ночь следить за Джамбулом и тихоней Солонго, но родители усадили его рядом с профессором, а тот всю дорогу рассказывал о местах, через которые они проезжали. Говорил он в своей странной манере – ни на кого не глядя, будто ведя давно начатую беседу с самим собой. Если его прерывали вопросом, Тюрин терялся, словно не ожидал, что кто-то слышит его рассказ, поправлял очки и отвечал долго, обстоятельно – слишком долго и слишком обстоятельно. Рассказ профессора иногда заканчивался так же неожиданно, как и начинался, – Тюрин погружался в ему одному ведомые размышления.
– Там стоит Хелизар-Дубху-Ула, – сказал профессор. – Прекрасная гора, почти четыре тысячи метров. Я как-то искал у её подножья то, что следовало искать совсем в другом месте… А мы едем в верховье Оки. Там не хуже, чем в Туве. Обручев называл Окинское плоскогорье Тибетом в миниатюре, да. «Со всех сторон – с севера, с востока, запада и юга – на тысячи километров возвышаются горные цепи, отделяющие окинцев от внешнего мира. Только верховые тропы соединяют плоскогорье с населёнными районами на юге и западе. Сообщения с востоком и севером идут по трудным ущельям». – Тюрин усмехнулся, довольный цитатой. – Целая горная страна, в которую лишь недавно проложили дорогу. Но всё равно дикая, безлюдная. Замечательный край, где до сих пор водятся снежный барс ирбис и красный волк чиколка. Если повезёт, встретим северного оленя.
– Раньше буряты говорили, нечестивый человек в Окинский район не попадёт, – отозвался Джамбул. – Говорили, его не пустит несчастье или пурга.
– А теперь провели дорогу, и нечестивцам стало полегче, – отозвался Фёдор Кузьмич.
– Как знать, – тихо ответил монгол.
Проехали унылый обветренный посёлок Монды. Ещё двадцать километров уазики катились по широкой долине реки Иркут, затем горная дорога увела их в узкое ущелье: там ехали вблизи от громогласного речного потока.
К перевалу Нуху-Дабан обе машины гудели от давящего напряжения – даже Тюрину пришлось на время прекратить свои рассказы. Артём взволнованно следил за подъёмом на Окинское плоскогорье, а Солонго, как и прежде, заинтересованности в происходящем не проявляла, таилась в углу, возле отца, и неспешно перебирала ячейки плети, словно в руках у неё были длинные чётки. Артём поглядывал на округлое, но при этом сухое, строгое лицо девочки. Кожа у неё была светлая, не такая, как у Джамбула. Небольшие, чуть заострённые уши, аккуратный подбородок, высокие скулы – она была совсем не похожа на отца.
Папа перебрасывался фразами с водителем, выспрашивал у него, часто ли здесь случаются аварии. Водитель нехотя отвечал, что аварий и других несчастий тут бывает сполна.
В ясную погоду на юге хорошо просматривались снежные вершины Мунку-Сардык. Гора одной частью стояла в Тункинской долине и принадлежала бурятам, а другой опускалась на монгольские земли, к северной окраине озера Хуб-Сугул – младшего брата Байкала.
На перевале машины дружно свернули налево, в долину реки Ока. Дорога, начинавшаяся справа, вела к озеру Ильчир, ледяному истоку Иркута.
Вскоре показались зелёные пастбища, на которых разгуливали стада хайнаков и сарлыков. Хайнак почти не отличался от обычной комолой коровы, только хвост у него был длинный и пушистый, как у лошади. А сарлык, которого ещё называли тибетским яком, был своим видом непривычен: сам весь чёрный, голова покрыта густыми кудрями, а нижняя часть тела – подзорами из длинного грязного волоса. Сарлыки неспешно щипали траву, выглаживая пастбище своими нечёсаными лохмами, подёргивали ушами и с подозрением косились на ехавшие по гравийке машины.
Общий вид горной страны, в которую поднялась экспедиция, странные названия вершин и озёр, хайнаки и сарлыки – всё это удивляло Артёма. Не верилось, что они по-прежнему едут по России.
– Вон там, – Тюрин указал куда-то в окно, – священная для бурят гора Хан-Ула.
Артём так и не понял, о какой именно горе рассказывает профессор.
– На её вершине лежит гладкий двадцатиметровый валун. Его называют мечом Гэсэра. А на подъезде к Хара-Хужиру будет видна скала Тураг-Шулуун – седло Гэсэра. По легенде, он оттуда наблюдал за приближением вражеских войск. Только непонятно, какие войска отважились бы сюда идти и зачем.
Проехав Орлик и затем Хара-Хужир, экспедиция вскоре оказалась в верховьях реки Сенца. Дорога стала совсем скверной. Часто приходилось объезжать каменные осыпи, останавливаться, выверяя безопасный путь, но поездка уже подходила к концу и задержки никого не беспокоили.
К вечеру «буханки» въехали в затаённое, разбросанное по речной долине село Шаснур. Севернее этих мест других селений не было на долгие десятки километров.
Папа быстро договорился о лошадях. Погонщик Баир ему понравился. Приветливый, спокойный бурят – невысокий, крепко сбитый, с мозолистыми ладонями. Его лицо при малейшей улыбке легко стягивалось множеством глубоких морщин, а улыбался он часто. Вместе с Баиром пришлось взять его жену Ринчиму – наряду с мужем следить за конями. Впрочем, она оказалась не менее приятным человеком. Сама невысокая, худенькая, а руки – непропорционально сильные, натруженные.
Как Артём ни готовил себя к ночному караулу, притяжение кровати оказалось сильнее всех страхов. Уже засыпая, он мысленно обругал говорливого Тюрина, но рассудил, что в первую ночь монгол и его дочь едва ли себя проявят – они, конечно, дождутся более подходящего случая, когда экспедиция заберётся поглубже в тайгу.
За час до рассвета начались сборы. Сложнее всего было приторочить чемодан Тюрина. Профессор обеспокоенно бегал вокруг лошади, командовал Баиру, чтобы тот аккуратнее обращался с его вещами.
– Ну смотри, смотри, что делает! – жаловался он папе. – Помнётся ведь! Там блокноты для записей! Там фотоаппарат!
К шести утра лошади были навьючены и осёдланы. Экспедиция выдвинулась в путь.