Страница 164 из 180
Глава четвёртая
Люди Древней земли
Ночь была тревожной. Верёвка больно перетягивала плечи. Проснувшись, Артём не понимал, где оказался. Начинал барахтаться, словно рыба, угодившая в сеть. В темноте дотрагивался рукой до брёвен. Пугался этого прикосновения. Взволнованный, тихо звал маму. Насторожённо вслушивался и не замечал, как вновь погружался в сон.
Проснувшись в очередной раз, Артём уже точно знал, что заперт в клетке, пленён горным племенем Урух-Далх, однако не мог вспомнить, сколько дней здесь провёл. Дыхание было слабым, поверхностным. Веки и губы высохли. В груди слева кололо – там будто ковыряли ржавым крюком. Боли не было. Только противно. Словно под анестезией хотят что-то выцепить, выволочить наружу. Так было, когда Артём в детстве наступил на иголку, а потом хирург заморозил ему стопу, разрéзал её и засовывал внутрь пинцет.
Трудно глотать. Слюна копилась за правой щекой, там густела. Шея вздулась тяжёлыми желваками и не поворачивалась. Простонав, Артём опять провалился в забытьё, и ему приснилось, что он лежит на поляне – той самой, где их схватили урухи. Рядом была Солонго. Она склонилась над его лицом. По щекам скользнули её распущенные волосы. Сол улыбалась. Артём различал её запах. Запах летнего разнотравья, багульника. Монголка что-то шептала ему. Он не разбирал слов, но чувствовал тепло её интонаций. Вокруг поляны каменными изваяниями стояли воины в оленьих шкурах. Они неподвижно наблюдали за Артёмом. Он знал, что придёт время и урухи схватят его, но сейчас не хотелось об этом думать. «Смерть придёт – помирать будем», – послышался отголосок далёкой частушки. Солонго наклонилась к самому уху Артёма. Он почувствовал холодное прикосновение её губ. «Бежим, – прошептала монголка. – Бежим». Земля затряслась. Каменные воины рассы´пались чёрной галькой. «Бежим», – громче позвала Солонго и всё так же спокойно улыбнулась. Её лицо покрылось чёрными трещинами. Артём испугался. Хотел отстраниться, но не смог. Лицо монголки исказилось. Из трещин стала вытекать чёрная жижа. Артём понял, что и сам покрыт чем-то липким, маслянистым. Глазам стало больно. Их жгло изнутри. Солонго раскрыла рот в немом крике. Из её рта растянулись плёнки вязкой паутины. В них копошились муравьи. Артём закричал из последних сил и проснулся.
– Бежим! – мама трясла его за плечо.
В слабой предрассветной дымке Артём увидел, что дверца в клетку раскрыта. На мостках стоял воин-урух. Плотно замотанный в оленьи кожи, в деревянной маске, с воротом из заострённых рогов – они держались на плечах и короткими пиками смотрели вперёд. Его волосы были перекручены верёвками, вымазаны в светлой глине и торчали высоким пучком, который стягивали костяные кольца.
– Это ты? – с подозрением спросил папа.
Незнакомец только махнул рукой, призывая поторапливаться.
– Как тебя зовут? – не успокаивался папа.
– Толжанай, – ответил урух. – Уходим!
Он говорил с мягким напевным акцентом, напоминавшим не то монгольский, не то бурятский.
– Толжанай, – заворожённо повторил профессор. Он не сводил глаз с незнакомца.
Первым вышел папа. За ним – мама. Артём и Тюрин выбрались последними. Артём с сожалением посмотрел на своё неуклюжее верёвочное ложе. Образ Солонго, угрожающий и нежный одновременно, до сих пор не покидал его.
– Почему ты нам помогаешь? – шёпотом спросил папа, когда они ступили на твёрдую землю.
– Не отставайте.
Толжанай повёл головой, будто принюхиваясь, и заторопился вперёд. Он бежал, сильно сгибая колени, и напоминал дикого зверя, готового в любой момент прыгнуть – высоко, во всю затаённую силу и ловкость.
– Нас никто не охраняет?
– Все ушли, – отозвался Толжанай. – Ваши друзья опустились в Небесную чашу. Все смотрят, как Аза заберёт их кровь.
– Вы им поможете? – спросил Артём.
– Им никто не поможет. Аза никого не пощадит. Ночью он уже принял кровь. Она пробудила его аппетит.
Артём помедлил. «
Ночью уже принял кровь?
Что это значит? Если Нагибины мертвы, то кого они убивают сейчас?» Артём не понимал, о каких именно друзьях упомянул незнакомец. Это могли быть Очир и Фёдор Кузьмич. Но это могли быть и Джамбул с Солонго.
– Кто они? – Артём нагнал Толжаная. – Сколько их?
Незнакомец остановился. В узкие прорези деревянной маски Артём увидел карие глаза с яркими белками. Одеяние уруха пахло горькими эфирными маслами.
– Их никто не спасёт. И ты погибнешь с ними.
– Идём! – папа поторопил Артёма.
– Умоляю, не надо! – позвала мама.
Артём сдался. Они вновь побежали, и тогда Толжанай коротко ответил:
– Их двое.
Артёма передёрнуло.
«Джамбул и Солонго могли найти наши следы. Проникли в кальдеру и тоже угодили в ловушку. Но почему их не посадили в одну клетку с нами?»
«Надо было расспросить Славу об Очире и Фёдоре Кузьмиче. Что с ними случилось? Их схватили? Убили? Если б знать наверняка…»
Мама и профессор быстро запыхались.
– Далеко ещё?
– Тут близко. Если бежать.
– А если идти?
– Идём. – Урух видел, в каком состоянии пленники, и не требовал от них невозможного.
Они шли через заросшую кустами поляну. С травы градом опадала роса. На ветках тальника стрекотали кузнечики. Их было немного, но в общей тишине скребущий треск разносился далеко. Впереди Артём увидел скальные кручи. Догадался, что его с родителями всё это время держали в третьем, самом широком кольце – вчера, спускаясь из пещеры, они разглядели тут небольшие озёра, каменные осыпи и разрезанные речками перелески. Если бы клетка располагалась на дне кальдеры или даже в первом холмистом кольце, у них не осталось бы шансов на спасение. Они бы просто не осилили такой подъём.
Артём вспомнил дедушкин рисунок, на котором была изображена клетка в болоте. Значит, дедушка всё это видел. «Неужели во второй раз он тоже угодил в плен? И погиб в
Небесной чаше
урухов?» Артём представил, как дедушка, распростёртый, лежит на каком-нибудь жертвенном алтаре, как рядом выплясывают воины в оленьих шкурах. Как над ним медленно поднимается нефритовый нож шамана. Как кальдеру оглушает его предсмертный крик.
– Солонго… – опять прошептал Артём и остановился.
– Что такое? – спросил папа.
– Если там Солонго…
– Что? С чего ты… Там сейчас Нагибины, понятно?
– Непонятно.
Артём в общих словах пересказал свои подозрения.
– Чушь какую-то придумал! – поморщился папа.
– Я не могу… Я должен…