Репродуктор(ы)

– А я это и сделал, – спокойно отозвался Алябьев. – А вы бы, Марина, могли задуматься, чего это «Записки» предлагают на сторону. У этого есть причина, поверьте. Ни один из здешних редакторов не захотел сесть в кресло, которое теперь впору мертвецам.

– Вы не забываетесь?

– Возможно, – вздохнул Алябьев, – пусть так.

От его джентльменской вежливости не осталось и следа.

– Впрочем, это всё баловство. У меня тут творится нечто поинтереснее.

И он сообщил, что вещание Репродуктора прекратилось почти пятнадцать минут назад. Это было трудно представить само по себе, но следующая новость была еще фантастичнее: на частоте «Позывного» сейчас идут… «Отечественные записки».

Какая-то проверка, подумала Марина. Старостат играется. Она включила висящий на стене приемник «Зоркий» – и услышала голос Вечернего Пилота.

– …что же они собираются «повторить»? По-моему, ответ на поверхности.

Крутанула ручку настройки влево и, добравшись до резервной частоты, снова наткнулась на Пилота.

– Такие дела, – многозначительно изрек Алябьев с таким видом, будто он точно в курсе, что́ именно сейчас происходит, и спроси его – немного попыжится, но потом расскажет. – Я удаляюсь. Чего надумаете – звоните.

Только он положил трубку, как в дверь постучали.

– Марина Владимировна, – позвал из коридора голос, – можно войти?

Не дожидаясь ответа, в проеме возник Нагорный.

– Вы уже в курсе? – сощурившись, поинтересовался он. – Что делать-то будем? Разворачивать эфир в сторону произошедшего? Но мы в душе не это самое, почему спекся «Позывной»… Как бы не пролететь. Так что жду вашего…

А этому кажется, что проверка устроена конкретно ему, поняла Марина. Он смотрит: сначала прислали эту овцу, теперь изображают свист рака на горе… И думает: главное – не сделать ничего лишнего. А потому без письменного распоряжения не делает вообще ничего.

– Подождите, Александр, – притворно поморщилась Марина, – давайте я посоветуюсь со старшими товарищами.

– Да-да, конечно, – залебезил Нагорный, – забегу через несколько минут!

Он исчез, а Марина снова села за стол и принялась рисовать на бумаге домики с черепичной крышей. Мысли всё равно отказывались выстраиваться даже в самую короткую цепочку. Военный переворот? Но министр обороны вроде родственник одного из Старост. Или они там внутри себя? Технические неполадки на ЦРУ? В принципе, возможно, но тогда бы просто пропал эфир, а вот «Отечественные записки» на частоте «Позывного» – это уже что-то из другой оперы. Проверка: со стороны Алябьева, Фимы, Старостата, да кого угодно? Больше всего похоже на правду. Хотя и слишком заковыристо. Или нет?

Но главное – пока не знаешь, что за проверка, бей, Марина, себя по рукам и никуда не звони. Лучше выждать, как Нагорный. Лучше замереть и прикинуться мертвой. …Правда, только в том случае, если это не тест на скорость принятия решений.

Мысли вспыхивали и рассыпа́лись. Марина старалась хоть что-то ухватить, но ничего не выходило; единственное, что накрепко застряло в голове, – фильм, который надо было передать медведю. Уникальные Тёмины записи. Вот интересно, что бы началось, если бы она сейчас дала их в эфир, хотя бы в аудио?

– …помните, была такая шутливая конструкция – «кровавый режим», – шепнёт Вечерний Пилот в ухо слушателям. – Это была метаирония. Мол, какой же он кровавый-то в самом деле. Ну что, друзья-шутники, теперь вам – смешно?..

– …самое чудовищное, что доводилось видеть за всю журналистскую практику, – судорожно сглатывая, пробормочет Лика Трубецкая…

И, может быть, они скажут – что. И как. И от этих слов там, в тихих хрущевках столицы, кто-то дрогнет от ужаса. И отбросит наушники. И скажет: блять, да это хрен знает что такое! Да это вранье! Вранье! Слышите?!

Марина рывком сняла телефонную трубку, в истеричном темпе пробежала пальцами по кнопкам набора и долго слушала длинные гудки.

– Мама! – почти крикнула она, когда на том конце отозвались. – Прости, ради бога. У меня всё нормально. Правда, нормально. Просто нужно узнать одну вещь. Да, именно сейчас, именно у тебя. Радио работает? Тогда включи и поднеси к нему трубку.

Она слышала, как мама идет на кухню, как щелкает выключателем света, а потом пытается дотянуться до высоко висящего над холодильником приемника.

– …мы устроили свой собственный тотализатор: кто следующий из нашей пропагандистской братии? И знаете, что? Кажется, следующие – все. Ох, ребята, настало время, когда не вы нам, а мы вам не завидуем, – с веселой злостью сообщил в трубку Вечерний Пилот.

– Спасибо, мама, – сказала Марина упавшим голосом. – Я тебе потом всё расскажу. Нет, у меня, правда, всё нормально.

Она нажала на рычаг. Тут же после короткого стука распахнулась дверь.

Это был Алябьев – теперь вживую: ничего не говоря, он смотрел вопросительно.

– Лев Александрович, мне сказали, что вы – возвращенец. Это правда?

Взгляд Алябьева поменялся. В нем промелькнули и презрение, и усталость, и какие-то смутные воспоминания, которым еще только предстояло стать Марининым будущим.

– Я много кто, Марина. Я и на Шестом пирсе сидел, – сказал он тихо.

– Это я как раз могла предположить. Но вернуться… зачем?!

– Не хотел пополнить список съеденных.

– Слушайте, ну мне-то не надо…

Алябьев качнулся вперед, как будто его что-то внезапно подкосило, и, выбросив вперед себя облако табачного духа, тихо проговорил по складам:

– Как раз на-до. Толь-ко ни-кто не зна-ет, как.

Он даже потряс головой в знак полного согласия со сказанным.

– А вы – знаете? – Марина непроизвольно отодвинулась. – Тогда скажите?

– Всё, что я хочу сказать, я говорю в эфире, – отрезал Алябьев и вернулся в вертикальное положение.

– А про съеденных?

Алябьев криво усмехнулся.

– Еще поговорим. Я, знаете ли, давно тут сижу; догадываюсь, о чем вы сейчас думаете.

– Поделитесь?

– Конечно, – легко согласился Алябьев. – Вы думаете, не врубить ли сейчас на всю эту ивановскую давно припрятанный диск. Вдруг это – тот самый момент?

По Марининому, очевидно, дикому взгляду он удовлетворенно определил, что – не ошибся.

– У каждого нормального журналиста есть диск с записью, которую надо поставить, когда рак на горе свистнет, – пояснил он.

– И что же вы не ставите свой? – Марина всё еще пыталась отойти от точного попадания.

– А если это не рак на горе, а змея на груди? Змей мне приходилось видеть чаще, я в них куда больше верю.