Страница 44 из 53
– Ну так у нас сегодня не простой день, а праздничный, – нашелся Алябьев. – Не каждую среду нам присылают нового креативного директора. Не каждый раз он столь сведущ и очарователен.
Марина скептически ухмыльнулась. Ей хотелось ответить, что она еще не сказала никакого «да» господину помощнику Старосты. Что раз мир оказался даже не театром, а цирком, – то через какой обруч надо прыгать, она еще подумает. Также ей хотелось задать оппозиционным журналистам миллион язвительных вопросов об их подпольной жизни. Но ничего из этого она не сделала.
С того момента, как ее «вплели» в союзное закулисье, – выплестись обратно уже нельзя, Марина это осознавала. Серьезные люди не разрешат вернуться и сделать вид, что ничего не было. Теперь она с ними – навсегда. Пока смерть не…
Страх. За маму, за Фиму, за Собаку, и даже (и особенно) за говнюка Тёмочку, – он стягивает так плотно, что всё время хочется проверить запястья: нет ли на них жгутов. И нет ли чего на шее.
Марина приняла протянутый Алябьевым бокал. Он едва поместился в ее маленькой руке.
– Про «информполитику» я не знала, но догадывалась, – она поднесла бокал к носу, пытаясь, как полагается, сначала ощутить аромат – наверняка ведь это какой-то хороший коньяк, который нужно сначала нюхать, – поэтому в Старостате я не стала изображать особого удивления.
– Вместо этого вы решили, что мы продажные скоты, – с готовностью подсказал Нагорный.
– Ну да, – Марина сделала глоток и слегка склонила голову набок, сощурившись, – в этом случае с вами можно работать. А вот если вы идейные…
Нагорный захохотал, хлопая себя по коленке. Его распушённая борода запрыгала черно-белым облачком. Алябьев кивал в такт. Марина не смогла бы наверняка сказать, действительно ли эти двое смеются над ее не особо забавными шуточками – или потешаются над ней самой. Она решила, что сейчас это не так важно. Время будет – разберемся. А время, кажется, будет.
– А вы как думаете, мы действительно мелкие замаскированные гады – или кажемся такими только Старостату? – спросил Алябьев, постукивая трубкой по крышке стола. – То есть – если предельно обострить – на ваш взгляд: мы коллаборационисты, дурящие население, – или маленький глоток правды в море государственного вранья?
Ага, подумала Марина, вот кем вы себя, оказывается, считаете. Герои сопротивления. Единственные по-настоящему свободные люди. Ну-ну.
– Ох, как глубоко вы копаете, – сказала она. – Я не буду сразу отвечать. Позвольте, я сначала присмотрюсь.
– Позвольте, Марина Владимировна, вам не позволить, – встрял Нагорный. – Не сочтите хамством, но это принципиальная вещь! От того, какую позицию занимает руководство, зависит вопрос… – тут он принялся загибать пальцы, – организации работы, вопрос, если хотите, «прикрытия» наверху. Вы же понимаете, не всем и не всегда следует рассказывать, как и где работают «Записки», а значит, об их проблемах нужно докладывать прямо наверх. Это, Марина Владимировна, ой как не просто! Ну и вопрос финансирования, само собой.
Марине вдруг вспомнилась одна из программ Нагорного, в которой он говорил о кризисе доверия к официальным каналам массовой коммуникации: «Восприятие расщепляется, сознание обычного человека начинает делить всё на “настоящее” и на “как показывают в дирижабле”. И эти вселенные со свистом несутся в разные стороны».
Не врал. Со свистом.
– Я бы, наверное, к вам не пришла, если бы не было определенных договоренностей, так ведь?
На этом месте Алябьев довольно закивал.
– Что касается эфирной сетки, – продолжила Марина, – то менять пока ничего не будем. Сначала изучу это логово, идет?
– Вполне-вполне, – сказал Алябьев, – я предлагаю поднять за взвешенность решений.
Он снова разлил коньяк (или «коньяк» – Марине не с чем было сравнить). Выпили.
– А давайте, Марина Владимировна, мы вас сразу бросим в бой? – предложил Нагорный.
– С корабля на бал, конечно-конечно, – подтвердил Алябьев. – У нас сейчас начнется «Двоичный код» Беккера и Трубецкой. Они будут про «синдром Мохнатова» говорить. Снова ведь потери… Ну и вы, как анонимный эксперт, выскажетесь.
Они надеются выпихнуть меня в прямой эфир, чтобы я поплыла, – поняла Марина. Что-нибудь скажут про «Можем повторить» – и вот я уже должна буду кусать сама себя. А если отказаться, местная старая гвардия решит, что я боюсь.
– А давайте я чуть опоздаю на эфир? – сымпровизировала Марина. – Минут тридцать, этого будет вполне достаточно. За это время уловлю тон разговора и вообще постараюсь освоиться.
– Что ж, резонно, – согласился Нагорный. – Тогда я покажу ваш временный кабинет; завтра-послезавтра будет готов основной. И к нужному времени за вами забегу.
Марина сделала вид, что благодарно и одновременно милостиво кивает.
Они поднялись на второй этаж, где рядом с дверью № 22 уже прикручивали табличку «Креативный директор». Из окна кабинета открывался вид на остов разбитого кинотеатра «Ударник» и пожухлый газон по соседству. В кабинете стояли полукруглый стол, несколько стульев и большой сейф, притаившийся в углу за шторой. Марина подумала, что, может, имеет смысл остаться здесь насовсем. Надо только попросить шкаф, а в остальном – даже и ничего.
Она вытащила пару листов из пачки бумаги на столе и собралась составлять тезисы эфира. Однако подготовиться к программе не удалось: через мгновение зазвонил стоявший почему-то под столом телефон. Марина подняла аппарат, сняла трубку – она была на спутавшемся витом проводе – и услышала голос Алябьева:
– Марина Владимировна, вам не передали еще дела вашего предшественника? – он явно понимал, что она понятия не имела о том, отчего «Записки» лишились командира.
– Что с ним произошло? – подыграла Алябьеву Марина.
– Синдром Мохнатова.
Ага, подумала Марина. Ага. Вот, значит, отчего эта спешка, это лестное предложение, вообще вся эта суета и кутерьма.
– И давно?
Алябьев довольно хмыкнул – он получил подтверждение, что для Марины это новость, а значит, ни во что серьезное ее не посвятили.
– Позавчера. Вы всё же невнимательно слушаете нашу станцию. Я вам так скажу: насест – неудобный, всё время соскальзываешь. Лучше даже не залазить.
– Посмотрела бы я, как бы вы отказались, – огрызнулась Марина.