Влад

Пока следователи остаются в неведении касательно судьбы пропавших пассажиров, которые необъяснимым образом оказались в поезде и так же покинули его, оставшись незамеченными. Нас, как и наших читателей, беспокоят вопросы: могут ли быть связаны эти таинственные незнакомцы со смертью молодого человека? Были ли они знакомы прежде? И какую преследовали цель, если предположить, что их появление закончилось для несчастного юноши столь печальным образом?

Прозвучали даже самые невероятные предположения. Некоторые связывают случившееся с волнениями в деревнях в уезде Арджеш, где население столкнулось с необъяснимыми событиями, для чего даже было начато специальное расследование по распоряжению властей. На сегодняшний день эти слухи о жестоких убийствах не подтвердились, однако они пошли именно оттуда.

Мы непременно обратим внимание на все аспекты этого дела и проверим факты, чтобы исключить любые попытки воспользоваться этим происшествием для каких-либо неблаговидных целей. Мы продолжим информировать наших читателей о ходе расследования, а также о любых новых подробностях, которые способны пролить свет на эту загадочную историю».

Карла закончила чтение и выразительно посмотрела на господина Синешти: на его лице отражалась крайняя сосредоточенность, а на губах порхала легкая улыбка.

– Итак, милая Карла, – начал Петру. – Каковы ваши предположения касательно этого случая?

Сиделка отложила газету. Он всегда спрашивал ее об этом и, в зависимости от ответа, мог начать сердиться, радоваться или возмущаться. Профессор велел не беспокоить пациента, но и не потворствовать его фантазиям, поэтому Карла сказала простодушно:

– Ума не приложу, господин Синешти. Дело запутанное.

– Оно кажется таким на первый взгляд. Однако все ведь весьма просто!

Петру рывком выпрямился в кресле и подался вперед, опираясь о край стола. На лице сиделки возник наигранный интерес. Она уже знала, что он скажет ей.

– Он похитил Елену, – заговорил Петру, волнуясь все больше. – Похитил и превратил в свое подобие. А тот бедняга в поезде лишь случайно подвернулся им.

Его глаза загорелись огнем предвкушения. Он вскочил, потирая руки.

– Время не ждет! Я должен спасти ее! Спасти мою Елену! Иначе она погибнет с этим чудовищем!

Карла и теперь знала, что ей нужно сделать. Она извлекла из кармана пузырек с мутной жидкостью, накапала в заранее приготовленный стакан несколько капель и протянула его Петру.

– Вы, несомненно, правы, господин Синешти. Только выпейте это перед дорогой. Это придаст вам сил.

Петру послал сиделке благодарный взгляд и послушно взял стакан из ее рук, залпом осушив его.

– Ах, милая Карла. Вы очень добры ко мне. Я рад, что вы на моей стороне.

– Как может быть иначе? – ласково ответила она. – Вы только присядьте на минутку вот сюда. – Она указала на широкую кушетку у окна. – Я пока попрошу оседлать вашу лошадь.

Приготовленная по рецепту профессора Ковача настойка еще ни разу не подводила. Она подействовала довольно скоро, и вот уже Петру покачнулся, плавно оседая на кушетку.

– Голова кружится? – с сочувствием спросила Карла. – Сейчас передохнете, и тогда можно подумать об остальном.

– Верно, верно… – пробормотал Петру, невольно откидываясь на подушки. Карла постояла над ним еще немного, чтобы убедиться, что пациент уснул, и облегченно вздохнула.

– Отдыхайте, бедный господин Синешти, – проговорила она. – Пусть сны подарят вам все, чего вы так желаете.

Теперь он проспит по меньшей мере часа три. Сиделка поправила одну из подушек, на которые опирался Петру, и тихо вышла из комнаты.

* * *

По деревенскому кладбищу стелился мутный туман, поднимавшийся над рекой. Чувствовалось дыхание приближающейся осени: холодная морось оседала на склизких замшелых камнях, густой траве и деревянных крестах всех форм и размеров, усеявших кладбище. Ночной воздух пропах дымом костра, на котором крестьяне перед заходом солнца с восторженными криками сожгли труп ведьмы, извлеченный ими из земли. То, что от нее осталось, они обильно залили святой водой и для надежности вогнали крепкий деревянный кол между обугленных ребер, хотя от черного сердца остался лишь слипшийся пепел.

Но лишние меры предосторожности никогда не помешают. Кроме запаха дыма, стоял странный удушливый запах горелых чеснока и полыни, которыми забрасывали всю землю кругом, обкладывали каждого покойника: если и вздумают очнуться – им придется несладко.

Власти могли устраивать облавы, посылать сколько угодно военных, угрожать, но все это было не таким пугающим, как то, в чем были уверены крестьяне: у них хватит колов на каждого пробудившегося мертвяка, чья проклятая душа поклялась служить сатане, как хватит хвороста и дров, чтобы сжигать бледных стригоев, дремлющих от рассвета до заката. Хотя последние твари умудрялись ходить даже днем – черт знает, как им это удалось. Поговаривали, что это случилось потому, что где-то поблизости пробудился очень сильный вампир. А его присутствие для них – как теплое солнце для урожая: мигом повылезали из укрытий мерзкие упыри, чтобы охотиться за честными христианскими душами.

Сейчас, правда, поутихли. Чуть до бунта не дошло: власти не желали помочь, лишь мешали с этим глупым чиновником, который только и делал, что важничал и письма строчил начальству. А потом его и самого настигла Божья кара! Сожрали, высосали всю кровь подчистую – проучили по-своему. Дело на убыль пошло: упыри перестали так часто просыпаться в неположенное время, стали более ленивыми и нерасторопными. Так их одолевать было проще.

Но все же местные держали ухо востро. Они точно знали, что с нечистой силой шутки плохи.

Серый туман всколыхнулся.

К шуму мирно текущей реки и шелесту листьев прибавились едва различимые звуки: казалось, кто-то аккуратно скребет острыми лезвиями по дереву, постукивая по нему. Скрежет нарастал, усиливался и, достигнув апогея, резко смолк. Из темноты ночи донесся тяжкий глухой стон, сопровождаемый внезапным хрустом веток и протяжным горловым рычанием.

Меж двух могильных крестов из плывущей сизой мглы проявился сгорбленный силуэт. Он словно принадлежал уставшему старику, обремененному болезнями. Вспыхнули фосфоресцирующим блеском два выбеленных смертью глаза – застывшие, остекленевшие и… голодные.