Влад

Из груди Адриана рвалось животное, дикое рычание. Он усилил нажим, и Петру застонал от боли, которую причиняла поврежденная рука. Там, внутри, что-то щелкнуло и сместилось, отчего ладонь и кисть свела судорога, а мышцы скрутила острая, жгучая боль. Изнемогая от жуткого напряжения, Петру закричал, понимая, что сейчас произойдет непоправимое. Клыки царапнули кожу, и Петру уже ожидал новой боли, которая была не так страшна, как последствия, если стригою удастся вцепиться в него.

Совсем рядом раздался топот ног, послышались надсадные вопли, террасу осветили вспыхнувшие огни, и в следующий миг лицо Адриана исказилось еще более жуткой гримасой, а его голова резко дернулась в сторону. Петру различил, как в шею бывшего друга с хрустом вошла изогнутая сабля, тускло блеснув. Из горла Адриана хлынула густая, вязкая кровь, заливая Петру. Инстинктивно он задержал дыхание, встряхивая головой, чтоб хотя бы часть зловонной жижи стекла с лица и шеи, и в то же время слышал, как кто-то кричит:

– Не глотайте его кровь, господин Петру! Ни в коем случае!

Адриан упал набок, придерживая наполовину перерубленную шею, из которой хлестала багровая кровь, еще не успевшая застыть в нем, и злобно взвыл, протягивая вперед удлинившиеся пальцы с когтями. Собравшись с силами, раненый стригой поднялся на ноги, шатаясь.

– Добей его! Убежит! – послышался крик одного из слуг, и побледневший солдат снова взмахнул саблей. Раздался свист рассекаемого воздуха, во все стороны полетели тягучие темные капли, и в следующее мгновение гладко причесанная голова с оскалившимся ртом взлетела вверх и шлепнулась на террасу, откатившись чуть поодаль.

Обезглавленное тело забилось в конвульсиях, скрюченные руки взметнулись, точно желая найти отлетевшую голову, но тут же ноги стригоя подкосились, и он рухнул вниз.

Зловоние стояло невыносимое, и Петру чуть не вывернуло наизнанку, он еле справился с собой.

– Что, дурно вам, господин Петру? – заботливо спросил слуга, наклоняясь над ним. – Ну ничего. Так бывает в первый раз. Потом уже потихоньку привыкаешь. Мой брат в деревне так говорил.

Петру перевел ошарашенный взгляд на него, поспешно вытирая лицо, затем на тяжело дышавшего солдата. Его сабля еще не была вложена в ножны – он держал ее, отстранив от себя, и по ней медленно стекала густая кровь.

Петру сидел в гостиной на кушетке, мрачно уставившись в окно, где уже занималась заря. В графине почти не оставалось коньяка, когда к Петру подошла Санда. Он велел выпустить ее, как и тех двоих, из кладовой, не назначив никакого наказания.

– Господин Петру, – робко произнесла она, теребя складки платья. – Что прикажете делать? Скоро проснется ваша матушка. Мы отмыли пол на террасе и привели тело господина Адриана в порядок. Мы пришили ему голову. На шею можно наложить бинты и сверху прикрыть воротником с оборками. Однако это могут заметить.

«Как и грудь, пробитую колом», – удивительно хладнокровно подумал Петру, поражаясь собственному спокойствию.

Пальцы снова противно задрожали, едва Петру припомнил, как голова его друга катилась по плитам, подпрыгивая. Он залпом допил оставшийся коньяк и сказал:

– Подумаем. Отправьте кого-нибудь в деревню с этим письмом. – Он протянул служанке запечатанный конверт. – Это для господина Моэску. Думаю, когда он его прочтет, то пожелает немедленно приехать.

Санда взяла письмо, присев в поклоне, и поспешила прочь с довольной улыбкой. Хозяин наконец поверил в то, что всегда отрицал. Выглядел он ужасно: на шее и щеках еще виднелись следы кровавых разводов, которые он плохо смыл, а под глазами залегли глубокие тени. Да и лицо хранило печать необычайно сильного потрясения. Оно и понятно: не каждый день приходится наблюдать, как лучший друг превращается в жуткую нечисть, а затем под ноги падает обезглавленное тело, которое еще и нужно передать для захоронения в наилучшем виде.

Посидев какое-то время неподвижно, Петру направился в свою комнату. Мысли как бешеные толкались в голове. Многое ему стало ясно, хотя и приносило страдания.

Петру боялся окончательно поверить, что портрет сумасшедшего священника с изображением Князя Жизни не просто напоминает Влада III, а тот – его собственного кузена. Неужели все они – один и тот же человек? Петру еще допускал слабую вероятность, что всему виной наследственность и шутка природы, сделавшие его кузена почти неотличимо похожим на давным-давно почившего валашского воеводу, разве что значительно помолодевшим и похорошевшим. Но тогда Влад не мог быть его кузеном по линии Данешти… Черт возьми, да и как можно было здраво воспринять подозрение, что пропавшее из гроба тело уже не было мертвым? Более того – оно сумело ускользнуть из закрытого гроба, на что способен далеко не каждый фокусник, если только он не заключил сделку с нечистой силой…

Так можно было додуматься до чего угодно. Даже до самого сумасбродного и невероятного.

Петру немного успокоился, сорвал с себя всю одежду и облился водой, с остервенением вымыв лицо. Одежду он бросил в кучу у двери, чтобы потом приказать сжечь ее: она была все равно испорчена, наполовину пропитавшись кровью Адриана.

Петру вытерся, переоделся, игнорируя свой потерянный и чуть обезумевший взгляд в зеркале, и позвонил в сонетку, чтобы ему принесли крепкий кофе.

Когда он поздоровается с матушкой, ему нужно постараться выглядеть как можно лучше. Ей ни к чему лишние волнения. Глядя на грозовое небо, Петру надеялся, что вот-вот хлынет проливной дождь и оставшиеся следы на террасе окончательно смоет водой.

Вот бы и все дурные воспоминания можно было так легко стереть из памяти.