Страница 95 из 96
Показывать он повёл к готовому отрезку — туда, где уже стояла обделка, серые чугунные тюбинги в круг, и сверху капало. Он шёл вдоль стены и вёл по ней ладонью, не глядя.
— Сколько ещё? — спросил я.
— Двести восемьдесят метров до сбойки. Если без сюрпризов — к ноябрю. С сюрпризами — к марту.
— Будут сюрпризы?
— Здесь плывун, Вась, — сказал он с удовольствием. — Здесь всегда сюрпризы.
Он посмотрел вверх, на свод, и в очках у него отразились лампочки.
— Хорошо, — сказал он. — Вниз копать хорошо.
Я знал, о чём он. Он тоже знал, что я знаю. Мы про это не говорили ни разу за всю войну и не собирались начинать теперь.
Таня стояла у ворот и разглядывала чертёж на бочке. Лев проследил мой взгляд, поднял брови на два миллиметра — ровно на столько, на сколько интеллигентный человек позволяет себе задать неприличный вопрос — и я сделал вид, что не заметил.
Мятлева я увидел за квартал.
Он шёл нам навстречу по бульвару, в новом кителе, с начищенными до бликов медалями, а под руку с ним шла женщина в шляпке. Он что-то ей рассказывал и, кажется, был счастлив.
Потом он поднял глаза и увидел меня.
Я никогда — ни под Волновахой, ни на Днепре, ни в Пеште — не видел у Мятлева такого лица. Он сделал страшные глаза. Он сделал их с такой силой и таким отчаянием, что я едва не козырнул вопреки Уставу.
Мы разошлись на бульваре, не сбавив шага и глядя строго перед собой, как два корабля в тумане.
— А этот чего? — спросила Таня, обернувшись.
Наблюдательная.
— Ничего. Хороший человек.
Помкомроты, три недели державший роту без командира. Ничего его на этой войне не пугало, а здесь забоялся.
На Тишинке стоял ор.
Торговали всем и со всего: с земли, с ящиков, с расстеленных газет. Гимнастёрки, ходики, отрезы, семечки стаканами, немецкие зажигалки, довоенные патефонные пластинки, кастрюли, костыли, детские ботинки по одному. Инвалид на тележке продавал папиросы поштучно. Пахло махоркой, керосином, солёными огурцами и человеческим множеством.
Народу после седьмого июля тут заметно прибавилось — амнистия шла третью неделю, и по рынку гуляли люди с характерной походкой и характерным взглядом, и половина из них никого и ничего не искала, а просто ходила и дышала.
Лунарь стоял у пивного ларька и был не как все.
Костюм. Кепка. Часы — не наши. Вид человека, который зашёл сюда не по делу, а из ностальгии.
— Здравия желаю, товарищ капитан! — козырнул он мне издалека.
— Привет, Филь! Знакомься — Таня.
Мы пожали руки, Лунарь чмокнул руку девушке.
— Ну как? — спросил я, кивнув на рынок.
— Шумно.
— А сам?
— А сам тихонько, — улыбнулся он. — В архитектурный поступаю.
Я оценил иронию и рассмеялся. Таня на всякий случай улыбнулась.
Мы поговорили минут пять. Он передал привет Кольке, которого видел на афише («красиво пишут, только мелко»), спросил про Калюжного, посмеялся, пожал мне руку сухой цепкой ладонью и ушёл в толпу, и толпа его приняла и закрыла за секунду.
Метров через сто я сунул руку в карман. В кармане лежали часы. Швейцарские, с потёртой гравировкой на крышке.
Я стоял посреди Тишинки, вертел их в пальцах и смеялся вслух, а Таня дёргала меня за рукав и спрашивала, что случилось.
Вор положил. Не взял — положил.
Рудько догнал нас у выхода с рынка, и я, конечно, ни на секунду не поверил, что случайно.
— Сидорин.
— Товарищ полковник, — козырнул я.
Погоны у него были новые. В остальном он не изменился ни на грамм — серые глаза без выражения, ровный голос, шаг человека, который никуда не торопится, потому что всё успевает.
Таня отошла к лотку с ситцем и сделала вид, что он ей очень интересен.
— Приказ подписан, — порадовал меня Рудько. — С первого сентября. Академия, потом наркомат.
— Спасибо, товарищ полковник.
— Да чего там, — улыбнулся он, нежно, двумя пальцами козырнул и ушёл.
Во Фрунзе учиться пойду. Скучно будет в кабинете сидеть, но я учусь любить скуку. И Афган покоя не дает, надо карьеру делать — тогда, может, смогу что-нибудь очень полезное для Родины сделать — контракт-то со мной никто не разрывал.
К бульвару мы вышли, когда солнце легло на крыши и окрасило мир в желтые тона. За домами прогудел паровоз — вечерний дачный, на восток — и я посмотрел ему вслед.
Там, километрах в сорока, под Загорском, в сосняке за просекой, на глубине двух штыков лежит завёрнутая в промасленную тряпку и упакованная в толь снайперская мосинка образца тридцать девятого года. Я её закапывал сам, четыре часа, с оптикой в отдельном свёртке, с патронами в жестянке, и заметил место по трём соснам и валуну.
Три хозяина было у этой винтовки. Тимофей, Равиль, я.
Пусть лежит. Мало ли что.
Скамейка была теплой. По бульвару шли люди. Шли парами, шли компаниями, катили коляски, вели велосипеды. Двое пацанов гоняли тряпичный мяч и орали. Играла где-то гармошка, и играла плохо. Пахло липой и пылью, и над всем этим стоял ровный вечерний гул большого города, который четыре года не гудел, но не разучился.
Таня сняла туфли и поставила ноги на теплую землю.
— Ой, хорошо-то как!
— Хорошо.
— А тебе твои пишут? — спросила она.
— Пишут, — улыбнулся я и стал рассказывать.
Что Тюлькин демобилизовался и уже что-то достаёт, только теперь гражданское, и в письме об этом сказано так осторожно, что понятно всё.
Что Пшеничный прислал письмо на одиннадцать слов, и это для него много — считай, роман в одиннадцати томах.
Что Бабенко поступил. Куда — не написал, написал «поступил», и я представил себе его подшитый воротничок и то, как он краснеет перед приёмной комиссией.
Что Зинаида Павловна служит в госпитале, курит, матерится и передаёт мне, что если я снова не приду на перевязку, то она приедет сама.
Что младший лейтенант Рябинин, которого я видел один раз в жизни, всё-таки написал куда надо про ефрейтора Шабанова. И что написанное дошло.
Что Калюжный прислал четыре страницы, и три с половиной из них — про корову.
— Про корову? — прыснула Таня.
— Про корову. Зовут Зирка. Удои стабильно высоки.
Таня смеялась, а я и сам, когда читал, ржал в голос на весь двор.
— А ты сам-то теперь чего? — спросила она. — Служишь дальше?
— Служу. С сентября учиться, в академию Фрунзе. Потом в наркомат посадят, бумаги писать.
— В наркомат — это хорошо?