Морпех 4: Победа!

Глава 24

Мы стояли в селе километрах в тридцати. В теплых целых хатах, и рота отсыпалась второй день.

Я построил её в девять.

— Сорок один, — сказал Тюлькин, закончив перекличку. — По списку сто двенадцать, налицо сорок один.

— Раненых сколько?

— В госпиталях двадцать девять. Вернутся, я думаю, человек двадцать, и то не скоро.

Сорок один человек, которых я знаю по фамилии, потому что научился, а вот в лицо — не всех. Думать и считать не хотелось.

Пополнение пришло двадцатого — сразу пятьдесят четыре человека, целым маршевым эшелоном.

Я вышел смотреть.

Они стояли на дороге, у машин, в новом обмундировании, и в среднем им было лет по двадцать.

— Товарищ капитан, — доложил лейтенант, который их привёл. — Маршевая рота, пятьдесят четыре человека. Обучены три месяца.

— Кто-нибудь воевал?

Лейтенант заглянул в бумагу.

— Одиннадцать человек после госпиталей. Остальные — нет.

Я прошёл вдоль строя.

Они смотрели на меня, и я знал, на что: на две звезды. Их обязательно предупредили в дороге, кому везут, и они всю дорогу это обсуждали.

Я остановился напротив одного — маленького, тощего, с ушами, торчащими из-под шапки.

— Фамилия?

— Красноармеец Шульга!

— Откуда?

— Черниговская область!

— Стрелять умеешь?

— Так точно!

— Из чего?

Он замялся.

— Из винтовки. Двадцать патронов на курсе отстрелял.

— Двадцать.

— Так точно.

Я пошёл дальше вдоль строя.

Пятьдесят четыре человека, из них сорок три не воевали никогда.

— Мятлев, Колька, Бабенко — разбирайте по взводам. Тюлькин, поставить на довольствие. Занятия начинаем сегодня, после обеда.

— Сегодня? — переспросил Бабенко.

— Время терять нельзя, — подтвердил я. — У нас, я так думаю, недели три. Может, меньше.

Занимались с восьми утра до темноты.

Два часа в день я вёл сам, и вёл не тактику — тактике учили взводные. Я вёл то, чему в запасном полку не учат вообще.

— Урок первый, — сказал я на первом занятии, стоя перед полусотней ребят с ушами. — Кто из вас умеет правильно падать?

Молчание.

— Никто. Ясно. Смотрите.

Я упал.

Упал как надо: не плашмя, а сначала на колено, потом на бок, с уходом влево от того места, где стоял, потому что стреляют туда, где ты стоял, а не туда, куда падаешь.

Нога, битая в Будапеште, мне это припомнила, но я ее не слушал.

— Понятно? — спросил я, поднимаясь. — Падать надо не вниз, а вбок. Кто падает вниз, тот ложится ровно под очередь. Повторить. Все.

Пятьдесят четыре человека попадали в грязь.

— Плохо. Ещё раз.

Мы делали это сорок минут.

Потом Шабанов показывал, как ходить по дому, а Лунарь — как лазать по кровле. Двое чуть не съехали с крыши, и Лунарь орал на них так, что было слышно в соседнем селе.

К вечеру все как один падали как надо.

Приказ о награждении пришёл двадцать восьмого февраля.

Гацоев Тембол Асланович, старший сержант. Орден Отечественной войны первой степени посмертно.

Не Знамя, но пытаться обжаловать смысла нет — те, кто награды выписывают, видят бумаги, и выводы из них делают согласно своим бумагам. Сделал, что мог, Тембол.

Орден и документы я отправил в Осетию третьего марта, отдельной посылкой, и вложил выписку из приказа, переписанную от руки Колькиным почерком, потому что Колькин почерк был лучший в роте.

Немцы ударили шестого марта, выбрав направлением для атаки наших участок соседей к югу от нас, у озера. По тревоге подняли всех, а конкретно нас к вечеру перебросили на полсотни километров, потому что атака была серьезной.

Мы стали в оборону, начали копать позиции.

— Ностальгируешь, Петро? — спросил я Калюжного, машущего лопатой недалеко от меня.

Воткнув штык в землю, он повыше закатал рукава тельника:

— Сколько? Года два с половиной?

— Где-то так! — откликнулся откуда-то справа Колька.

Давно земляными работами «полного профиля» не развлекались — то грунт не позволял, то местность, а то и вовсе не надо было.

— Глубже! — орал Мятлев на своих. — Глубже, я сказал! По грудь! По грудь, а не по пояс!

— Товарищ младший лейтенант, земля мёрзлая!

— А танку на это плевать!

Объяснял я вечером, сам:

— Смотрите. Танк по мелкому окопу пройдёт, провернётся на нём, и вас раздавит. А если окоп глубокий и узкий — засыплет, но не раздавит, и вы вылезете. Разница между глубоким и мелким — это ваша жизнь. Копайте.

— А если он провернётся, а окоп глубокий? — спросил Шульга.

— Тогда тебя засыплет, и ты будешь откапываться руками.

— А если не откопаюсь?

— Тогда тебя откопают верные боевые товарищи, — отмахнулся я. — Копай, не трепись.

Немцы дошли до нас восьмого марта. Рота была не против, несмотря на объяснимую тряску в рядах новичков — поздравления дамам все под руководством политрука успели отправить заранее, а это сейчас самое главное.

Началось в шесть утра, с сорокаминутной обработки наших позиций артиллерией. Я сидел на дне окопа спиной к стенке, и вокруг сидела рота.

Напротив, в двух метрах, сидел Шульга и держал винтовку обеими руками. Лицо у него было белое, а мне белые лица не нужны.

— Шульга.

Он не услышал.

— Шульга!

Он повернул голову.

— Первый раз?

Он кивнул.

— Не бойся, — сказал я. — Это не по тебе.

— Не боюсь, товарищ капитан! — конечно же заявил он, но нервно спросил. — А по кому⁈

— Ни по кому. Они бьют по площади, они не знают, где ты сидишь. Твоя задача — сидеть и не вылезать.

— А потом?

— А потом полезут танки, и вот тогда начнётся твоя работа.

Он подумал.

— Товарищ капитан, а вам страшно?

— Мне неуютно.

— А это как?

— Это когда страшно, но привык.

Танки пошли в шесть сорок пять. Девять штук на нашем участке, и шли они медленно — метров по десять, останавливаясь и стреляя.

За ними шла пехота.

— Приготовились!!! — заорал я вдоль окопа. — Пехоту отсекать! Танки не ваша забота, танками занимаются артиллеристы! Ваше дело пехота! Поняли⁈

— Поняли!!!

— Не поняли! Повторить! Кто наша цель?!!

— Пехота-а-а!!! — заорал окоп.

Первый танк подошёл на четыреста метров, и его взяли артиллеристы с фланга, из-за сарая, в борт. Он загорелся не сразу. Сначала встал, потом из него полезли, и полезших срезал Пшеничный.