Страница 80 из 96
— Видели.
— Так а зачем?
— Потому что приказ, — пожал я плечами.
— Так им же говорили, что сдаваться можно, — сказал Кабанов. — Листовки же кидали. Я сам видел, как кидали.
— Значит, не поверили.
Кабанов подумал и решил:
— Дураки.
Тринадцатого февраля в городе стало тихо. Днём я поднялся на гору, к крепости. Со мной пошли Колька и Лунарь, а больше я никого не звал. Подниматься было тяжело — нога после завала не держала на подъёме. Колька дважды предлагал руку, я дважды отказался, а на третий раз взял.
Наверху был ветер. Отсюда было видно весь город: обе половины, Дунай посередине, и в Дунае лежали мосты — все семь, обрушенные в воду, и вода шла между их обломками.
Я достал путеводитель и открыл его на закладке.
— Товарищи туристы, — сказал я.
Ни Колька, ни Лунарь не улыбнулись.
— Здесь написано, — прочитал я. — Что с этой горы открывается лучший вид на Дунай во всей Европе.
Мы постояли.
— Не врут, — решил Лунарь.
Пятнадцатого февраля почтальон принёс мне письмо, адресованное Гацоеву.
Я взял его и повертел в руках. Штемпель был ноябрьский. Шло оно, значит, месяца три.
— Товарищ капитан, — спросил Колька. — Может следом с вещами отправить?
Я подержал конверт ещё немного и вскрыл. Письмо было написано по-русски — неровно, с ошибками, крупными буквами, и почерк был не старушечий, а молодой, старательный. Писала не мать. Писал кто-то за неё, скорее всего племянник, тот самый, который пошёл в школу.
Там было немного. Что дома всё хорошо. Что зима мягкая и снега мало. Что старший брат вернулся из госпиталя без руки, но живой, и работает, и что рука была левая, а он правша, так что ничего.
Что племянник пошёл в школу и что учительница хвалит. Что мать здорова и просит его беречься и не лезть вперёд, потому что он всегда лезет вперёд.
И в конце — что она поставила ему свечку и что он обязательно вернётся.
Я сложил письмо и убрал его в планшет, к путеводителю.
— Отправлять? — спросил Колька.
— Нет.