Страница 78 из 96
Двадцать девятого января мы брали квартал у Керепешского кладбища, и в этом квартале был перекрёсток, а на перекрёстке — развалины.
Дом обрушился давно, недели за три до нас — поперёк улицы, так что вместо перекрёстка была гора битого кирпича метров пяти высотой и метров сорока в поперечнике.
Немцы сидели за этой горой. Обойти было можно — через два двора и сквозной подъезд — и я как раз собирался обходить, когда с той стороны перестали стрелять.
Совсем перестали.
— Ушли? — спросил Мятлев.
— Может, ушли. Может, приманивают.
— Проверить?
— Проверить.
— Я схожу, — вызвался Гацоев.
Он пошёл, как ходил всегда: первым, впереди своих, по-хозяйски, выбирая, куда ставить ногу. Я видел его со своего места — он поднимался на завал сбоку, наискось, не по гребню, где силуэт, а вдоль, в тени стены.
Правильно поднимался. Как учил своих полтора года. Горец сделал очередной шаг — аккуратный, меж двух обломков кирпича — и коротко, сухо, почти неслышно по сравнению с артиллерией, взорвалось.
Я ломанулся к облаку кирпичной пыли, отчаянно опираясь на палку. Она застряла в обломках, я ее выбросил и дальше бежал игнорируя подламывающуюся ногу.
— Товарищ капитан, стой! Там мины!!!
Да знаю я!
Гацоев лежал на боку, на битом кирпиче, метрах в четырёх от места, где наступил на немецкий подарок. Я упал рядом на колени и взял его за плечо.
Он был жив.
Он посмотрел на меня, и во взгляде его было удивление.
— Тембол.
Он открыл рот, попытавшись что-то сказать. Я наклонился к самому его лицу, пытаясь услышать, но он не сказал ничего — выдохнул в последний раз и в последний раз посмотрел на затянутое серыми, тяжелыми облаками, небо.
Дав Темболу немного полюбоваться, я закрыл ему глаза.
Льва прислали через два часа, с двумя сапёрами.
Он прошёл по завалу с щупом, снял ещё три мины и спустился ко мне.
— Восемь метров прошёл, — сказал он. — Три мины. Значит, они там всё засеяли, когда уходили.
— Лев.
— Да?
— Он их не увидел.
Лев снял очки, протёр стекло о рукав и надел обратно.
— А их и не видно, — ответил он. — На земле мина след оставляет, Вась — земля осела, трава примята, цвет другой — опытный человек читает. А тут кирпич. Крошка. Мина ставится за десять секунд, присыпается горстью щебня, и через сутки эту мину не найдёт даже тот, кто её ставил.
— Совсем?
— Совсем, — сказал Лев. — Только щупом. По пятнадцать сантиметров.
Он посмотрел на завал:
— Тут работы на двое суток. Я останусь.
Я сидел на кирпичах и смотрел на этот завал.
Гацоев ходил по горам двадцать лет. Он читал осыпь как книгу. Он видел на склоне след, которому три дня. Он мне однажды показал в темноте место, где прошли люди, и показал по камню, и я тогда ничего не увидел, даже когда он ткнул пальцем.
В горах он бы её увидел. А здесь не горы. Здесь битый кирпич.
Ногу Гацоеву оторвало выше колена. Её нашёл Шабанов — в стороне, метрах в семи, под куском стены. Он вытащил её оттуда, а потом сел рядом на кирпичи и просидел так минут пять, ни на кого не глядя.
Потом встал, расстегнул шинель, снял её и стал заворачивать.
— Гриша.
— Товарищ капитан, — сказал он, не оборачиваясь. — Не надо сейчас. Я сам.
Вечером ко мне пришёл Лунарь.
— Товарищ капитан. Тембола надо домой.
— Что?
— Домой, — повторил он. — В Осетию. Их своих в горах хоронят, у них там кладбища родовые. Я знаю, я с ним в горах два года ходил, он рассказывал.
— Лунарь.
— Я знаю, что вы скажете.
— Тогда скажи сам.
Лунарь помолчал.
— Что не отправляют, — сказал он. — Что хоронят там, где положили. Что война. Знаю.
— И?
— И всё равно надо, — сказал он упрямо. — Товарищ капитан, вы Дважды Герой. У вас имя. Если кто и может, то вы.
Я молчал. Он был прав в одном: попробовать, кроме меня, некому. И неправ во всём остальном, потому что тела с фронта не отправляют, и он это знал не хуже меня.
— Иди, — сказал я. — Я подумаю.
Утром я вызвал Тюлькина.
— Порфирий Игнатьевич. Мне нужен цинк.
Тюлькин не переспросил и не удивился. Он посмотрел на меня секунды три и сказал:
— Сколько?
— Столько, чтобы сделать гроб.
— Понял.
Он ушёл в семь утра. Вернулся на следующий вечер, грязный, злой, довольный и с двумя венграми.
— Товарищ капитан. Цинк есть. Кровельный, с крыши мастерской, там половина крыши цинковая, а мастерская всё равно разбита. Это, — он показал на венгров. — Жестянщики. Отец и сын. Паяют.
— Они согласились?
— А я не спрашивал, — сказал Тюлькин. — Я объяснил.
— Тюлькин.
— Товарищ капитан, я никого не бил и не пугал, — обиделся он. — Я через Руссу объяснил, кто такой был Тембол Асланович и куда его надо. Старший сказал, что у них тоже своих домой возят, если могут. И что он сделает хорошо.
Он помолчал.
— Я ему полтора кило сала дал, — добавил Тюлькин. — И муки. Он не просил.
Работали они в подвале, при свечах. Я спустился туда в первый вечер и постоял в дверях. Старик размечал лист мелом по деревянному шаблону, который сам же и сколотил, а младший держал угол. Разговаривали они мало и вполголоса.
На второй вечер я спустился опять. Старик паял длинный шов и, не отрываясь, что-то сказал.
— Спрашивает, кем он вам приходился, — перевёл Руссу.
Я подумал.
— Друг, — сказал я.
Руссу перевёл. Старик кивнул и продолжил паять. Через минуту он что-то добавил, коротко.
— Говорит: тогда он ещё раз шов пройдёт, — сказал Руссу.
Закончили они к вечеру третьего дня. Старик позвал меня, поставил свечу на край и провёл пальцем по шву, что-то объясняя.
— Говорит, шов двойной, — перевёл Руссу. — Говорит: довезёте.
Я кивнул Тюлькину, и Тюлькин поставил на пол мешок, и в мешке было столько, что мне стало неловко.
Старик посмотрел на мешок. Потом на меня.
И сказал одну фразу.
— Он говорит: за такое не берут, — перевёл Руссу.
Рапорт я подал тридцать первого.
Востриков прочитал и положил бумагу на стол.
— Нельзя.
— Знаю.
— Тогда зачем принесли?
— Затем, что надо, — сказал я. — Товарищ майор, я эту бумагу подам столько раз, сколько потребуется, и буду подавать её всю дорогу до Вены. А гроб с Гацоевым за собой таскать буду — я спрашивал, к нему колеса приделать можно.
Востриков молчал долго.