Страница 77 из 96
В четырнадцать сорок три на пятом этаже углового дома вылетело окно, и оттуда полетело вниз одетое в немецкое тело.
— Пошли! — заорал я.
Дом мы взяли за сорок минут, сверху вниз, зажав врага между собой и Лунарём.
Гацоев в городе работал иначе. Пятнадцатого января, перед очередным домом, он лёг рядом со мной, посмотрел на фасад секунд десять и сказал:
— Третий этаж. Крайнее слева.
— Почему крайнее слева?
— Оттуда весь двор виден, — сказал он. — И лестница за спиной. Уходить удобно. Я бы там сел.
— А вон то, в середине? Оно больше.
— В середине сидит дурак, — объяснил Гацоев. — Из середины двор виден наполовину, а уходить через весь коридор.
Я дал в крайнее левое окно из противотанкового ружья.
Оттуда вылетел пулемёт.
— Тембол.
— Что?
— Как ты это делаешь?
Гацоев пожал плечами.
— Так же, как на склоне, — сказал он. — Смотришь, где ты бы сел. Дом или гора — разницы нет. Человек везде одинаковый: хочет видеть много, а уходить быстро.
Восемнадцатого января мы вышли к забору. Забор был дощатый, высокий, метра три. Он шёл поперёк улицы и дальше, вдоль домов, огораживая несколько кварталов. В заборе были ворота.
Ворота стояли открытые настежь, и створка одна висела на одной петле.
— Часовых нет, — сказал Мятлев.
— Вижу.
— Товарищ капитан, это что?
Я знал что.
— Заходим, — сказал я. — Оружие не вскидывать. Идём медленно.
Мы прошли в ворота и остановились. Улица за забором была узкая. По ней шёл человек — шёл медленно, держась за стену, и на нём было пальто, надетое поверх ещё одного пальто, а на ногах намотаны тряпки.
Он нас увидел. Остановился и неподвижно смотрел на нас. Я понял, что он не понимает, кто мы. Он смотрел на нас так, как смотрят на что-то, чего быть не может.
— Свои! — крикнул Мятлев громко. — Свои, отец!
Человек не пошевелился. Тогда он посмотрел на звёздочку у меня на шапке. Долго посмотрел. Потом сел на землю и заплакал.
Из ближайшего подъезда вышли трое. Потом ещё. Через десять минут на улице стояло человек сорок, и они не подходили близко, а стояли метрах в десяти полукругом и смотрели.
Женщина в платке подошла первой. Она подошла ко мне, посмотрела снизу вверх и что-то спросила по-венгерски.
— Руссу!
— Товарищ капитан, я по-венгерски не…
Она поняла, что мы не поняли, и повторила по-немецки, медленно, по слову.
Немецкий я знаю плохо. Но эти слова я разобрал.
Она спросила, правда ли, что немцы ушли.
— Ушли, — сказал я. — Ушли. Всё.
Она поняла интонацию, обернулась к остальным, что-то им сказала, и по толпе пошло движение.
— Кабанов, — сказал я, не оборачиваясь. — Бегом к Вострикову. Доложи: обнаружено гетто, живых много, точное число неизвестно, нужны медики, нужно продовольствие, нужен транспорт. Понял?
— Есть!
— Бегом.
Он побежал.
Мы простояли там два часа.
Я зашёл в один дом — в один, больше не пошёл. В квартире на первом этаже было двадцать восемь человек. Я их сосчитал, потому что считать — это то, что я умею делать в любом состоянии.
Двадцать восемь человек в двух комнатах. Печь холодная. На подоконнике стояла кастрюля. В кастрюле была вода, и больше ничего.
У окна на стуле сидела старуха, замотанная в одеяло, и не повернула головы, когда я вошёл. Мальчик лет восьми стоял у стены и смотрел на меня. Такого лица у восьмилетки быть не должно — ни страха, ни радости, ни любопытства.
Я вышел.
Во дворе меня нашёл Тюлькин.
— Товарищ капитан.
— М?
— Я раздал, — сказал он.
— Что раздал?
— Всё, — сказал Тюлькин и посмотрел мне в глаза. — Ротное хозяйство. Крупу, консервы, сахар. И энзэ тоже.
— Энзэ.
— Энзэ, — подтвердил он. — Виноват, товарищ капитан. Разрешения не спрашивал. Готов понести.
Я посмотрел на него.
— Порфирий Игнатьевич.
— Я.
— Спасибо.
Тюлькин моргнул.
— Так это… — сказал он. — Так а как иначе-то?
Двадцать шестого января под нами обвалился дом. Мы сидели на втором этаже углового здания и работали оттуда по перекрёстку — трофейный пулемёт в окне, я, Кабанов, Пшеничный и четверо из взвода Мятлева.
Немцы подтащили самоходку и начали бить по нижнему этажу.
— Уходим! — заорал я после третьего снаряда. — Все вниз, через двор!
Мы успели дойти до лестницы, когда четвёртый снаряд вошёл под нами.
Пол ушёл.
Я не помню, как падал. Помню, что стоял, а потом лежал, на мне было что-то тяжёлое, было темно и полно пыли, и дышать этой пылью было нельзя.
Я попробовал двинуть руками. Руки двигались. Ноги тоже, только правая упиралась во что-то.
— Кабанов!
Кашель справа.
— Тут я…
— Живой?
— Вроде.
— Пшеничный!
Тишина.
— Пшеничный!!!
— Не ори, командир, — отозвался снайпер откуда-то снизу и очень спокойно. — Я под балкой. Меня не давит, но я не вылезу.
Сверху застучало.
— Товарищ капитан!!! — глухо, через плиты, голос Шабанова. — Вы где⁈
— Здесь! Нас четверо слышно, остальных не знаю!
— Разбираем!
— Гриша, не сверху! — заорал снизу Лунарь. — Не с гребня! Обходи, вон оттуда, где плита на плиту легла!
Разбирали сорок минут.
Меня вытащили вторым. Когда меня тянули за руки, я упёрся левой ногой и ощутил такой букет, что я на секунду перестал видеть.
— Стой! Стой, нога!
Меня положили на кирпичи. Степан присел рядом, ощупал бедро, потом колено, потом голень.
— Больно?
— Больно.
— А так?
— Так больнее.
— Кость цела, — сказал он через минуту. — Мышца битая. Товарищ капитан, вам бы в госпиталь.
— Кость цела?
— Я же сказал — цела.
— Тогда не в госпиталь.
Степан посмотрел на меня, потом на Шабанова, потом опять на меня.
— Тогда хоть палку возьмите.
— Не возьму.
— Возьмите палку, товарищ капитан, — сказал Шабанов. — Или я вас на себе понесу. Мне не тяжело, я борец.
Палку я взял.
Из семерых, бывших на втором этаже, не хватало одного — бойца из мятлевского взвода по фамилии Гриценко. Копали до темноты. Нашли его под перекрытием, целиком накрытого плитой, и вытаскивали ещё час, подводя под плиту брёвна и поднимая её домкратом от грузовика.
Когда подняли, Мятлев наклонился, посмотрел и сказал:
— Сразу.
— Точно?
— Точно, товарищ капитан. Он даже руки не поднял.