Морпех 4: Победа!

Я посмотрел ещё раз и увидел то, что он имел в виду. От мельницы к каналу шёл водовод — старый, кирпичный, полукруглый, по которому раньше подавали воду на колесо. Со стороны канала он выходил заросшим арочным лазом чуть выше человеческого роста.

— Он же заложен наверняка.

— Ну так поглядим.

Пошли впятером: Лунарь, Шабанов, Кабанов, Гацоев и я. Спустились в канал в трёхстах метрах ниже по течению, где берег обваливался, и пошли по воде вдоль стенки — по грудь, в ледяной ноябрьской жиже, прижимаясь к бетону.

Триста метров мы шли двадцать минут. Мятлев в это время изображал попытку прорваться по дамбе — гонял туда-сюда взвод, стрелял, кричал, изображал больше народу, чем есть, и оба пулемёта работали по дамбе исправно.

Водовод был заложен, но заложен бутовым камнем и давно — раствор в нём выкрошился.

— Тихо разберём? — шепнул я.

— Тихо не выйдет, — сказал Гацоев, ощупывая кладку. — Верхние пойдут — нижние осядут. Загремит.

— Значит разбираем, когда Мятлев шумит.

Мы вынимали камни по одному, в такт стрельбе. Мятлев даёт очередь — мы тянем камень. Мятлев замолкает — мы стоим по грудь в воде и держим этот камень на весу, потому что положить его беззвучно некуда.

Сорок минут. Одиннадцать камней. Потом Лунарь пролез в дыру, повозился внутри и высунул руку: можно.

Внутри водовод шёл вверх под уклоном, в темноте, и на дне его была скользкая гниль в палец толщиной. Мы ползли по ней метров пятнадцать и упёрлись в деревянный щит, за которым слышались голоса и шаги.

Наверху ходили. Прямо над нами — тяжело, в сапогах. Я показал пальцами: три. Шабанов кивнул и взялся за щит.

Раз-два-три.

Щит вылетел внутрь помещения, мы влетели следом, в мучной подвал мельницы, где было темно и по колено какой-то трухи. Наверху сразу заорали и затопали.

— Наверх!

Лестница была деревянная, узкая, в один пролёт. По ней сверху дали очередь, Кабанов упал. На секунду показалось, что он погиб, но громкий злобный мат вполне годился за признаки жизни.

— Гриша! Гранату наверх!

Шабанов метнул. Наверху рвануло, мы полезли.

Второй этаж. Жернова, пыль, обрывки мешков. Двое венгров у окна разворачивались на нас. Одного я снял короткой очередью, а второму в горло влетел нож Гацоева.

— Хера се! — восхитился я. — Ты че, так умеешь?

— Не умею, — признался Гацоев. — На удачу кидал.

— Первый раз за всю войну такое вижу.

— Видел бы майор, — вздохнул скучающий по Дзагоеву осетин.

Тоже скучаю.

Третий этаж и пулемёт брал Лунарь, потому что он туда попал не по лестнице, а по внутренней стене, вдоль вала от колеса, и вышел расчёту за спину, покрошив его длинной очередью. Услышав сверху его «чисто!», я посмотрел на часы — мельницу взяли за семь минут.

Дальше уже было просто: с третьего этажа мельницы вторая точка в насосной просматривалась как на ладони, и Пшеничный, которого я подтащил туда через двадцать минут, снял её расчёт четырьмя выстрелами.

Полк пошел по мосту уже к обеду.

К Дунаю мы вышли в конце ноября, южнее Будапешта.

Дунай оказался большим. Не Днепр с его лиманом, конечно, но добрые полкилометра с быстрым течением, а на том берегу немцы, которые за четыре месяца стояния крепко вгрызлись в землю и как следует всё пристреляли.

— Опять, — сказал Калюжный, глядя на воду.

— Что опять?

— Опять река, — он вздохнул. — Днепр, Днестр, теперь вот эта. Васько, ты заметил, шо мы всю войну через воду лазим?

— Заметил.

— И шо характерно, — продолжал Петро. — Завжди ночью и завжди на чём попало.

Через реку нас перебрасывали в ночь на второе декабря, и перебрасывали снова моряки, и Калюжный снова был счастлив.

Перед погрузкой я собрал роту и сказал:

— Товарищи туристы!

— Ну! — оживился Шабанов.

— Река, которую вы видите, называется Дунай. Вторая по длине в Европе. Течёт через десять стран.

— Через сколько⁈

— Через десять. Начинается в Германии, кончается в Чёрном море. Поэтому, товарищи туристы, берега и русло Дуная обильно политы кровью славных воинов, которые веками резали друг дружку.

Рота осмысляла.

— Так это ж, — сказал Шабанов медленно. — Выходит, вода, которая тут, она потом… туда?

— Туда.

— В Одессу?

— Мимо Одессы.

— Ни хрена себе, — потрясённо сказал Шабанов. — Товарищ капитан, а можно я в неё чего-нибудь брошу? Ну, чтоб доплыло.

— Бросай.

Он подумал, порылся в карманах и достал ту самую щепку, которую Тюлькин отковырял от моста на румынской границе и благополучно проиграл борцу в домино.

— От нас, — добавил напутствие Шабанов и швырнул щепку в Дунай.

Щепка булькнула и пошла вниз по течению. Я стоял и смотрел, как она уходит, и думал о том, что в отличие от щепки, нам идти придется против течения.