Страница 53 из 96
Мы прошли баррикаду с двух сторон.
Правый пулемёт я погасил сам: обошёл вагон, вышел на расчёт с трёх шагов и высадил в них полдиска, снизу вверх. Второй расчёт положил Гацоев, и положил ножом, и я видел только, как он туда нырнул и как через две секунды выпрямился.
Всего за баррикадой оказалось четырнадцать человек. Двенадцать легло, двое подняли руки.
— В тыл, — сказал я. — Кабанов, отведёшь.
Один из поднявших руки вдруг сорвался с места — не на нас, а вбок, к брошенному пулемёту.
Я удивился, выстрелил на втором его шаге и повернулся ко второму:
— Ты тоже?
Тот не понял вопроса, но хватило тона — замотал головой и очень старательно поднял руки выше.
— Правильно, — одобрил я.
К шести часам мы вышли к железнодорожной насыпи, и там нас встретили всерьёз. За насыпью стояли два врытых по башню танка и батарея. Насыпь была высокая, метра четыре, и лезть на неё означало вставать в полный рост на фоне светлеющего неба.
— Лежим, — сказал я. — Ищем трубу.
— Какую трубу? — спросил Бабенко.
— Водопропускную. Через любую насыпь идёт труба. Не бывает насыпи без трубы.
Труба нашлась в трёхстах метрах правее, бетонная, метр в диаметре, и наполовину забита мусором и водой.
Лунарь заглянул:
— Товарищ капитан, там на выходе решётка.
— Пилить?
— Пилить долго. Там прутья ржавые, можем руками расшатать. Только шумно будет.
— Бабенко!
— Я!
— Как только полезем — откроешь огонь по насыпи со всего, что есть. Мне нужно, чтоб они слушали тебя, а не трубу.
— Есть!
В трубу полезли шестеро. Я лез третьим, в ледяную и вонючую воду по локоть. Ширины трубы хватало на одного. Я под грохот Бабенковского огня с минуту послушал кряхтение шатающего прут Лунаря и не выдержал:
— Шабанов! Смени нашего артиста, у него руки под другое заточены.
Заржали одновременно с разрывом гранаты где-то на той стороне.
Польщенный, но изобразивший обиду Лунарь протиснулся мимо здоровенного борца. Тот взялся за прут, крякнул и выдернул с первой попытки.
— Не шибко-то и громко, — заметил я.
— Привык, товарищ капитан, — отозвался вор. — Ночью и скрип громом слышится.
Засмеялись тише, Шабанов выдернул второй прут. Затем — третий, и через двадцать два метра вонючей воды мы вылезли в бурьян за насыпью.
Батарея стояла в сорока шагах и смотрела в другую сторону. Четыре орудия, при них человек двадцать, ящики, зарядные, и всё это было развёрнуто на восток, на Бабенко, который добросовестно жёг патроны и уже, наверное, извёл половину боекомплекта взвода.
— Гацоев — левая пара орудий. Лунарь, Шабанов — правая. Кабанов — со мной на танк. Начинаю я.
К танку я полз с кормы, по бурьяну, семнадцать шагов, и полз я их долго, потому что бурьян был редкий. Экипаж сидел снаружи. Двое, на моторном отсеке, курили в кулак, и один рассказывал другому что-то длинное, а второй в паузах поддакивал.
Я поднялся в четырёх шагах. Первую очередь дал по обоим сразу, справа налево. Рассказчик успел повернуть голову, и пуля перебила его на полуслове. Второй скатился с моторного отсека вниз уже мёртвым и повис на скобе.
Из люка полез третий — механик или заряжающий, я не разбирался. Он вылез по грудь, я отработал по люку в упор, и он ушёл обратно внутрь спиной вперёд.
Кабанов подскочил и уронил в люк гранату.
— Ложись!
Мы легли за корму. Внутри бухнуло глухо, коротко, и из люка пошёл жирный дым, следом кто-то там истошно закричал, и кричал секунд восемь.
Слева уже работал Гацоев. Справа рвануло у Лунаря — он не стал возиться с расчётом, а просто бросил связку в ящики зарядов, и правое орудие подпрыгнуло вместе с двумя номерами.
Артиллеристы — это артиллеристы. Они хороши на дистанции в километр, а в упор, с ножом и автоматом в кустах, они не привыкли. Часть из них побежала, и это было правильное решение, только они побежали не туда: они побежали от нас, то есть на восток, на насыпь, наверх — и наверху попали под огонь Бабенко, который стрелял по насыпи уже двенадцатую минуту и очень обрадовался, когда стрельба обрела цель.
Один расчёт всё же успел развернуть орудие. Развернуть на сорок шагов противотанковую трёхдюймовку — это работа секунд на двадцать, и они эти двадцать секунд почти отработали. Наводчик уже прилип к прицелу, когда я до него добежал.
Стрелять я не стал — за ним стояли зарядные ящики. Я ударил его прикладом в затылок, а второму, который бросился на меня с банником, дал в живот стволом и добил на земле. Через четыре минуты после первого выстрела на батарее стреляли только мы.
Второй танк успел завестись. Я услышал его раньше, чем увидел: сначала стартер, потом дизель схватился, и башня пошла в нашу сторону, медленно, с тем характерным подвыванием, от которого хочется лечь и вжаться.
Между нами было восемьдесят метров ровного поля.
— Связку! У кого связка⁈
— У меня! — заорал Шабанов и побежал.
Побежал он сразу, не дожидаясь, пока я скажу «отставить», и это было единственно верно, потому что через пятнадцать секунд танк развернулся бы окончательно и накрыл бы нас всех.
Восемьдесят метров. На тридцатом метре его увидели. Башня дёрнулась, пошла обратно, курсовой пулемёт нащупал его почти сразу, и очередь пошла по земле сзади, догоняя.
Шабанов упал, зацепившись ногой за станину орудия. У меня перехватило дыхание, но очередь прошла над борцом ровно там, где долю секунды назад была его спина.
Повезло.
Он проехал на животе метра три, вскочил и побежал дальше, и в этот момент я понял, что стою во весь рост посреди поля и ору:
— Огонь по смотровым! Все! По смотровым щелям, по башне, куда угодно!
Мы высадили в этот танк, наверное, дисков пять — не чтобы пробить, а мешая смотреть. Свинец по броне идёт с визгом, и внутри это слышно так, что хочется закрыться. Помогло. Пулемёт задрался и повёл выше.
Шабанов добежал, поднырнул под корму, сунул связку между катками и гусеницей, откатился в сторону, и рвануло. Гусеницу разорвало и намотало. Танк дёрнулся, крутанулся на одной, свернул с курса и встал боком.
Экипаж вылез через десять секунд с поднятыми руками, потому что сидеть в неподвижном танке, вокруг которого чужие смысла нет.
— Ты цел? — я схватил Шабанова за плечи и развернул к себе.
— Цел! — он был весь в грязи и совершенно счастливый. — Товарищ капитан, я споткнулся!
— Я видел.
— Об станину!
— Гриша.
— А?
— Ещё раз так побежишь — убью сам, — сказал я и обнял его.