Страница 45 из 96
Вода была такая, что вышибло дыхание. Первые секунды я вообще ничего не мог, только держал этого немца за воротник, потому что утопить его сейчас означало шесть часов работы впустую.
Вытащили нас Колька с Кабановым, за руки, ползком, распластавшись по льду.
— Товарищ капитан, вы синий, — сообщил Колька.
— Я в курсе.
— Спирту? — с видом дореволюционного полового предложил он.
— На том берегу. Идём.
Мокрых стало два с половиной: я, унтер и наполовину успевший высохнуть Шабанов. Про унтера я в тот момент подумал, что если он до нас не дойдёт, то и чёрт бы с ним, но лучше бы дошёл, потому что мерзнуть до самого дома мне одному было обидно.
Дошёл. Все дошли.
На берегу нас встречал Тюлькин с двумя санями, спиртом, сухим бельём и тремя тулупами. Откуда тулупы — я не спрашивал, потому что научился не задавать старшине ненужных вопросов.
— Как прошли ночные купания моржей? — спросил он, оглядывая мокрое воинство.
— Штатно, — стуча зубами и кутаясь в тулуп ответил я. — Вам бы попробовать, Порфирий Игнатьевич, водичка чудо как хороша.
— Пожалуй, подожду лета, — решил старшина.
Унтер оказался полезный. В разведотделе его раскололи за полдня — учитывая характер языка, ему пришлось несладко — а планшет дал больше, чем сам унтер: сменная схема постов по плавням, позывные и фамилия командира батальона. Востриков был доволен настолько, насколько он вообще умел, то есть сказал «неплохо» и не поставил на вид, что мы вернулись на два часа позже срока.
— Потери?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем. Трое искупались, шестерых фашистов положили по дороге.
— Искупались — это не потери, — согласился Востриков и убрал планшет в сейф. — Это — закаливание.
Новый год встречали в хате, все, кто был свободен от охранения. Тюлькин добыл где-то полтора литра, сала, две банки американской тушёнки и патефон, но пластинку на этот раз — другую, не «На сопках Маньчжурии», за что рота его чуть не расцеловала. Бабенко читал вслух письмо от сестры из Молотова, где сестра сообщала, что стала бригадиром. Гацоев показывал желающим, как правильно точить нож, и желающих набралось человек двенадцать.
А Колька играл. Не на гармошке — гармошку он к тому времени уже задвинул, потому что нашёл в соседнем селе старенький, но исправный трофейный аккордеон.
Бывший пацан и действующий лейтенант играл хорошо. Рота слушала, подпевала где могла и требовала повторить. Кабанов заказал вальс, Шабанов — что-нибудь весёлое, Тюлькин — «Синий платочек», Калюжный — конечно «Яблочко», и Колька всем сыграл, а потом, когда основная масса пошла спать, остался с этим аккордеоном один у печки и стал наигрывать тихо, для себя, что-то совсем другое.
Я слушал минут пять и не узнал.
— Это что?
— Штраус, — сказал Колька, не поднимая головы. — Вальс. Только я середину не помню, у меня нот нет.
— Ясно.
Он доиграл до места, которого не помнил, остановился и начал сначала. Я вышел на крыльцо и стоял там, пока не замёрз, думая о том, что Колька готовится к концерту в освобожденной от нацистского гнёта Вене. Сорок четвёртый год начинался через сорок минут, а сколько займет дорога до Вены — я не знал.
Знал только, что мы до туда дойдём.