Страница 27 из 96
Пулемёт из траншеи потерял нас за поворотом. Ракеты за нашими спинами продолжали взлетать, но толку уже не было.
К своим вышли в три двадцать. На рубеже я пересчитал. Шестеро. В траншее у своих пересчитал ещё раз, при свете. Шестеро. Нормально — Пахомова жаль, но он погиб по собственной тупости.
Немца сдали, я отправил Курочкина за фельдшером, потому что у Демидова была рассечена бровь, и он этого не заметил, а сам сел на дно траншеи и стал считать в третий раз, уже просто по головам, тыча пальцем.
— Шабанов. Пшеничный. Бабенко. Курочкин. Демидов.
Пять.
Я досчитал до конца и посмотрел вокруг, потому что не хватало одного, и я его искал.
— Товарищ капитан, — заметил Бабенко.
— А? — отозвался я.
— Шестой — это вы, — напомнил он.
Действительно, что это я? Госпиталь этот, мать его, совсем размяк — вон как после простенькой в разрезе всей моей профессиональной деятельности вылазки трясет.
Востриков принял доклад в шесть утра. Приведенный нами связист оказался крепким, и информацию из него вытягивали чуть дольше, чем планировалось. Он был из батальона связи, тянул линию к тому самому наблюдательному пункту на высотке, и он знал схему проводной связи на всём участке, включая запасные узлы. К девяти его увезли дальше, а Востриков потом сказал, что за него отдельно благодарили.
Про потерю я доложил как есть: рядовой Пахомов при отходе самовольно сошёл с маршрута группы и подорвался на противопехотной мине.
Востриков записал.
— Почему сошёл?
Я мог сказать много, но не стал:
— Считал, что берегом безопаснее.
Востриков посмотрел на меня, и я понял, что он услышал ровно то, что я не сказал.
— Идите отдыхать.
В роту я вернулся в восьмом часу.
Рота уже всё знала — рота всегда всё знает раньше начальства — и рота стояла и смотрела на меня. Смотрела не так, как смотрели мои прошлые бойцы, которые за мной хоть в ад, но смотрела хорошо — теперь я знаю, что больше с тропы никто без приказа не сойдет.
Позже, когда мы завтракали, Шабанов, не переставая жевать, объявил на весь сад:
— А лейтенант-то наш — во!
И показал большой палец.
Бабенко покраснел до ушей и стал смотреть в котелок. А в девять часов, когда он попытался поднять свой взвод на занятия, взвод поднимался одиннадцать минут, а трое так и не встали, пока не подошёл Мятлев.