Страница 24 из 96
Я посмотрел туда же. Поле как поле, до дальнего края метров восемьсот, над ним колыхалась трава.
— И как?
— Слева тянет. У земли слабее, наверху сильнее. К одиннадцати ляжет.
Он говорил, не отрываясь от прицела.
Я снял с плеча свою Мосинку с оптикой и положил рядом на траву, стволом в поле. Пшеничный оторвался от прицела и посмотрел — не на меня, на винтовку.
— Разрешите, товарищ капитан?
— Разрешаю.
Он протянул руку, взял винтовку, повертел, глянул на крепление, на потёртое до белизны цевьё, на царапину поперёк прицельной планки.
— Тридцать девятого года, — он взвесил её на ладони. — Ствол хороший. Хозяин её любил.
— Любил, — подтвердил я. — И первый, и второй.
— Где они?
— На Кавказе остались.
Пшеничный положил винтовку обратно на траву, ровно туда, откуда взял, и вернулся к прицелу. Минуты полторы мы молчали.
— Вы из неё стреляете, товарищ капитан?
— Стреляю.
— Плохо, наверное.
— Плохо, — согласился я. — Но лучше, чем никто.
Пшеничный хмыкнул. Как я узнал позже, за весь тот месяц это был самый тёплый разговор, который у Пшеничного с кем-либо состоялся.
Зинаиду Павловну я увидел в тот же день, ближе к вечеру, и увидел издалека. Она стояла посреди двора, широко расставив ноги, курила и говорила что-то бойцу, который был выше её на голову и стоял по стойке смирно. Что именно она говорила, я не слышал, но боец за полминуты сменил три цвета.
Потом она заметила меня и пошла навстречу, не докурив.
— Товарищ капитан.
— Товарищ военфельдшер.
— Раздевайтесь.
— Простите?
— Ваши иссохшие прелести меня не интересуют, — хохотнула она. — Гимнастёрку снимите, у меня в списке личного состава появился новый человек с двумя сквозными двухмесячной давности. Я должна на них посмотреть.
Смотрели мы в хате, при керосинке. Она размотала, посмотрела бок, потом бедро, помяла, спросила, что тянет, я ответил, что ничего, а она изящным матом попросила не врать.
— Тянет на длинных переходах, — признался я.
— Ага. И на подъёме тянет. И на второй час ходьбы. И к дождю.
— К дождю пока не проверял.
— Проверите, — она отвернулась, давая одеться. — Товарищ капитан, я вам мешать не буду, но и вы мне не врите.
— Договорились.
— Не договорились, а так точно.
— Так точно.
— Вот, — Зинаида Павловна закурила прямо в хате. — А теперь скажите: как спите?
Второй раз за два месяца я услышал этот вопрос от медика, и второй раз соврал.
Востриков вызвал меня в полдень следующего дня и вручил задачу. Я шёл в разведотдел и по дороге прикидывал: дивизия на пополнении, немец в четырнадцати километрах, передний край стабильный, значит, скорее всего, наблюдение, потом поиск, потом язык.
Востриков положил передо мной три листа.
— Опись имущества. Приём-передача. Ведомость по вооружению. И вот это — отчёт по расходу боеприпасов за второй квартал, его Заславский не сдал, потому что его ранило четырнадцатого числа, а сдавать надо было пятнадцатого.
Я посмотрел на листы.
— Товарищ майор, а немец?
— А немец никуда не денется, — Востриков придвинул к себе следующую папку. — Он в четырнадцати километрах и в ближайший месяц там и будет. Дивизия на пополнении. Пополнение надо учить, а учить надо по плану, а план у нас утверждён на июль.
— Разрешите вопрос?
— Разрешаю.
— Наблюдение за передним краем ведётся?
— Ведётся. Полковой разведкой.
— А моя рота?
— А ваша рота, товарищ капитан, приводит себя в порядок и готовит пополнение. Задачи получите, когда дивизию поставят в первый эшелон, — Востриков придвинул ко мне чернильницу. — Сдавайте отчёт до пятницы.
Я взял листы и остановился в дверях:
— Товарищ майор, а если я схожу посмотреть на передний край? Сам, с двумя людьми. Без задачи, просто посмотреть.
Востриков поднял голову.
— Зачем?
— Чтоб потом не смотреть в первый раз, когда прикажут.
Он смотрел на меня секунд пять.
— Участок полковой, — выговорил он наконец. — Полк вас туда не пустит без бумаги, а бумагу вам никто не даст, потому что вы там никто. Идите и пишите отчёт.
Я вышел, постоял на крыльце и, поморщившись от неприятной для меня бумажной работы, пошел писать отчет по расходу боеприпасов за второй квартал. Я его писал в жизни четыре раза, и все четыре раза он у меня сходился со второй попытки, потому что первая всегда была честная. Здесь задачу облегчало то, что «честно» у меня при всем желании не получится — я же не видел.
Закончив, я пошел искать Мятлева, и нашёл его в саду.
— Товарищ старший сержант, у нас в роте кто-нибудь ходил на этот участок? До ранения Заславского.
— Ходили. В мае трижды.
— Кто?
— Я ходил. Шабанов. Пшеничный на дневку сидел.
— Схема есть?
Мятлев чуть помедлил.
— Схема есть у меня в голове, товарищ капитан. Бумаги нету, бумагу я в отдел сдавал.
— Нарисуете?
— Нарисую, — он посмотрел на меня. — А зачем?
— Затем, что дивизию поставят в первый эшелон, и в тот же день майор Востриков вызовет меня и прикажет к утру организовать языка. И я не хочу в этот момент узнавать, что там за речка и где у неё брод.
Мятлев подумал, потом сел к вкопанному столу, взял из-под лавки палку и разровнял ногой землю.
— Тогда лучше на земле, — решил он. — На бумаге я плохо. Тут вот речка…
Рисовал он двадцать минут. Через десять к нам подсел Шабанов — молча, потирая украшенную синяком челюсть — и стал поправлять, где Мятлев ошибался. Через пятнадцать откуда-то возник Тюлькин и сообщил, что у сапёров второго полка есть немецкая карта этого участка, только они её никому не дают, но, если очень надо, он попробует достать.
— Попробуйте, товарищ старшина.
— А что за неё дать?
— Часы есть карманные, серебряные, с капрала снял.
— Это дело! — одобрил Тюлькин.
Пшеничный подошёл последним, постоял над схемой, посмотрел, ткнул пальцем в правый край и сказал:
— Тут высотка. С неё пойма как на ладони. Немец там сидит с апреля.
И ушёл обратно к забору. Рота шла мимо по своим делам, косилась и делала вид, что ей всё равно, а мы вчетвером сидели над куском разровнённой земли и полтора часа изучали передний край, к которому нас никто не пускал.