Гуси-лебеди

Глава девятая,

в которой много бегают и мало чего понимают

Аня

Не помню, как выбежала из школы. Не помню, как проскочила сквозь колючую изгородь из злобного шиповника. Вообще ничего не помню. Какое-то время я просто неслась вперед, пытаясь убежать от всего этого бреда. Потом выдохлась и еще с полчаса тупо сидела на лавочке и глядела в одну точку перед собой. Думать не получалось. Поэтому я встала и снова пошла. На ходу у меня голова лучше соображает.

Я бродила по городу и рассматривала людей. Раньше я часто мечтала о таком – стать невидимой, ходить и смотреть, наблюдать. Люди почему-то ужасно стесняются, если долго на них смотришь. Кто-то злится, у кого-то все из рук валится, и он тоже злится. А если ты невидимка, ты можешь наблюдать бесконечно. А потом записывать. И вот я наблюдаю. Правда, записывать мне теперь некуда и незачем. Я больше не чувствую себя писателем. Теперь я – просто персонаж, запертый внутри чужого сюжета, и мне тут совершенно не нравится.

Но на людей все-таки смотрю внимательно. По привычке.

Вот идет женщина, ей грустно. Она идет и смотрит куда-то внутрь себя и совершенно не видит весны снаружи. Девочка на велосипеде тоже думает о чем-то своем, а надо бы о дороге. Ага, чуть не врезалась в высоченного кудрявого курьера на самокате. Курьер ругается, девочка уезжает, испуганно оглядываясь. Опять вперед не смотрит. Три странно одетые тетки толкутся возле входа в магазин. Быстро заглядывают в сумки к покупателям. Люди несут домой фрукты, овощи, хлеб, молоко. При виде бутылок с молоком тетки всякий раз оживляются и… бодро вытягивают их из сумок. Люди не обращают на воровок никакого внимания. Не замечают, что их толкают, задерживая у входа, не замечают, что в их покупках бесцеремонно роются. Не чувствуют, кажется, даже того, что сумки резко становятся легче. Просто перехватывают обчищенную авоську поудобнее и идут дальше.

Я стояла и смотрела на этот спектакль не мигая. Ерунда какая-то. Ну, допустим, тетки – какие-нибудь цыганки и владеют хитроумным гипнозом. Но почему молоко? Я бы уж кошельки тогда вытаскивала, что ли… От этой мысли стало не по себе. Гадость какая в голову пришла! Одна из теток – в старомодном вечернем платье – вдруг обернулась и посмотрела прямо на меня. За эти несколько часов я почти привыкла к тому, что меня больше нет. Последней, кто обращал на меня внимание, была эта девчонка, укравшая мое лицо. И всё. Теперь никто меня не видит и не слышит. Хоть кричи посреди улицы, хоть голой ходи. А эта тетка смотрит и улыбается.

Неожиданно тетка подмигнула мне.

– Не нужны нам их кошельки, – весело сообщила она, легко перекрикивая уличный шум, и сунула в руки подельнице очередную бутылку, выхваченную из рюкзака зазевавшегося парня.

Парень мотнул головой, ловко поправил лямки опустевшего рюкзака и пошел себе дальше. Я ошалело переводила глаза с воровок на окружающих. Покупатели, продавцы, охрана супермаркета… Вон даже полицейский мимо идет. «Неужели их тоже никто не видит?» – наконец догадалась я.

Высоченная тетка в синем спортивном костюме и красной шляпе с вуалью прижимала к себе уже штук десять бутылок и даже подбородком их придерживала, словно нюхала. Так Варькина мама прижимает к себе очередную охапку цветов, подаренных на очередной презентации. В отличие от многих покупателей, невидимые воровки пакетами или тележками не обзавелись – упущение, однако.

Уйти бы – все это было как-то странно и неприятно. Но почему-то очень интересно. А еще… одна из этих теток точно меня видела. И слышала. Даже слишком хорошо слышала – ответила на слова, которые я и не собиралась произносить вслух. Попыталась что-то объяснить. Наверное, все-таки нужно подойти и поговорить… Я сделала шаг вперед. Но общительная тетка уже отвернулась к подругам, теперь она брала бутылки из рук той, что держала молочный «букет», и складывала… Я моргнула. Потом еще раз. Картинка оставалась по-прежнему четкой и жуткой. Тетка запихивала бутылки молока в… спину третьей своей товарке. Одну за одной. Словно в бездонную спортивную сумку. Наконец бутылки кончились, набитая ворованным молоком тетка довольно встряхнулась и снова нацепила побитую молью леопардовую шубку. Как будто ничего не было. Типа так и надо.

Я развернулась на пятках и побежала по улице. Я бежала как можно дальше отсюда. Не потому что боялась, что меня бросятся догонять, – потому что просто хотела бежать. Долго-долго, далеко-далеко. Бежать и ни о чем не думать, ни в коем случае не осмыслять увиденное.

Я бежала, а вокруг, прямо по улице, вперемешку с людьми, шастали… всякие. Кто-то еще пытался притворяться человеком – шел по тротуару, в одежде, с почти человеческим лицом. А кто-то… На бегу я заметила, как что-то длинное, похожее на стоящую на хвосте змею, всасывается прямо в стену дома – не было трещины – появилась – пропала. Громадная белая птица медленно растворилась в воздухе над автобусной остановкой. Угрюмая лохматая карлица ехала на плечах у курьера. Курьер при этом явственно похрюкивал… Что-то светлое и сияющее задумчиво рассматривало объявление на столбе. Что-то черное и лохматое с истошным визгом провалилось под асфальт прямо передо мной.

* * *

Задыхаясь, я остановилась на углу дома, растущего сразу на двух улицах. Опять эти перекрестки! Зато тут никого не было: ни жутких теток с пустыми (полными ворованного молока!) спинами, ни змей, ни карлиц, ни черных, ни сияющих, ни обыкновенных людей. Мне ужасно хотелось плакать. А еще… Еще хотелось в школу. Из которой я точно так же убегала час назад. Теперь я мечтала попасть обратно. Но только чтобы все было как обычно, как всегда. Чтобы сидеть рядом с Варькой, смотреть в затылок Кирилла… И пусть он никогда в жизни в меня не влюбится! Я просто привыкла любить его. Это знакомое и уютное чувство. И голос нашей классной – тоже уютный, и шуточки ее дурацкие – такие… такие родные. Как это все вообще могло раздражать? И почему так нестерпимо хочется есть? Утром же завтракала! Что ж такое-то? То холодно, то голодно! То видимо, то невидимо!

Я почувствовала чужой взгляд и обернулась. По одной из пересекающихся улиц прямо ко мне шла бабка в «модно-молодежном» (нет!) розовом пальто. Она была еще далеко, лица почти не разглядеть, но я сразу поняла, что это бабка. По шаркающей походке, наверное. Еще я поняла, что смотрит она именно на меня. Смотрит и видит. Я уставилась на нее в ответ. Убегать сил не было, ни физических, ни моральных. Несколько секунд и – словно в ускоренной перемотке – модно-молодежная старуха оказалась совсем рядом. И остановилась.

– Кушать хочешь, девонька? – спросила она с жалостью.