Страница 60 из 80
– Ампиров, цель моего визита – узнать о твоей помощнице.
– Как зовут мою помощницу? – продолжал тупить Ампиров.
– Твою помощницу зовут Румяна Нарекаци. Расскажи мне про неё.
– У меня недостаточно сведений, чтобы ответить на этот вопрос…
– Ах ты, чучело! – Барокко стукнул по столу. Стопка бумаг подпрыгнула и рассыпалась.
Барокко взял в руки верхний лист. Там было написано почерком Ампирова: «Устроить опрос по деревьям и колодцам. Обозначить возможные тропосы…» Барокко посмотрел на Ампирова прищурившись. Тропосы, значит.
– Расскажи мне о тропосах.
– У меня недостаточно сведений…
– Да что ты как робот! Ампиров, очнись! – закричал директор.
– Я вас слушаю. Какой у вас вопрос? – Хозяин кабинета поправил разлетевшиеся бумаги, подровнял стопку, сложил руки на столе, накрыв одной ладонью другую.
– Ампиров, это что, игра такая?
– Игра – главная концепция современного образования, – начал хозяин кабинета. Слова вылетали будто бы помимо его воли. – Игра – перспективный и лёгкий способ усвоения информации, начиная с детства и до самой старости. Человек играющий должен стать общественной нормой. По новому образовательному стандарту игра становится главным пространством учащегося…
– Да-да, «весь мир – театр», но на Шекспира ты не тянешь, мой дорогой друг, – сказал Барокко в замешательстве от странной тирады. Вместо знакомого зануды перед ним сидел какой-то искусственный человек, оболочка человека, и повторял базовые пункты из новой образовательной программы.
Между тем Ампиров продолжал:
– Традиционные образовательные формы уничтожаются, как изжившие себя и не соответствующие новым задачам. Путь нового стандарта – смерть существующих форматов. Пункт один. Школа в её нынешнем виде уничтожается. Пункт два. Учебник уничтожается. Текст перестаёт быть посредником передачи информации. Пункт три. Учитель – пережиток уходящей в прошлое эпохи – уничтожается и должен быть заменён на…
– Ампиров, замолчи! – воскликнул Барокко.
Зловеще-монотонный голос замолк.
Сердце у Барокко почему-то колотилось в горле. Что не так? Он сам столько раз перечитывал документ, который только что воспроизводил Ампиров, но именно сейчас ему почудилось, что план обретает плоть, а слова оживают в каких-то уродливых формах. Будто из ничего не значивших фраз соткалось ожившее умертвие, зомби – такое же пугающее, как и этот бездушный хозяин кабинета.
Часы, стражи времени, тикали размеренно и умиротворяюще. Под тихие щелчки стрелок, скрепляющих прошлое и будущее призрачным настоящим, Барокко немного успокоился. Повисшую тишину нарушил скрип двери. Барокко обернулся и увидел… Ампирова. Полупрозрачный, колышущийся, как тюль на ветру, призрак, заметив посетителя, вначале помедлил, а потом резво обошёл стол и соединился с двойником в кресле.
Ампиров поднял на Барокко осмысленный, но несколько обескураженный, пристыженный взгляд.
– Кажется, я пришёл не вовремя, – ухмыльнулся директор.
– Не вовремя. – Голос Ампирова прозвучал глухо, будто он давно не разговаривал и отвык.
Барокко извлёк из кармана жилета монокль.
– Обрати внимание на эту вещицу. В неё я могу видеть пороки людей. Я вижу, как бурлит гнев, струится лживость, дымится тщеславие, мутными клубами вываливается обжорство. Я могу заметить даже слабый виток трусости, схватить его и давить на этот маленький рычаг, который перевернёт человека, заставит его делать то, что нужно мне. Но у меня проблема. В мою чудесную линзу – кстати, подарок одной могущественной особы – я не вижу только двоих. Лишь двое из всей кучи людишек ускользают от меня! Догадываешься, кто?
Ампиров прикрыл глаза. Его опущенные плечи, понурый вид и общая помятость – видимо, раздвоение личности бесследно не проходит – давали Барокко возможность надеяться, что тот расскажет ему всё, что нужно. Язык тела, язык жестов! А он, обладатель чудесного монокля, уж и позабыл, каково это – делать умственное усилие и догадываться о мыслях человека по внешним приметам. Верно говорят: облегчающие жизнь приспособления делают человека ленивее и глупее.
– Барокко, то, что ты сейчас увидел, не даёт тебе права вмешиваться в мою личную жизнь, – сказал Ампиров.
– С каких это пор у тебя появилась личная жизнь, дорогой мой друг? Вернее, так: скрытая от меня личная жизнь. Кто тебя приютил, возвысил? Кто терпит твоё занудство и твои странности? Я и раздвоение твоё потерплю, но ты должен мне рассказать: во-первых, что общего у тебя с Румяной и почему линза вас не видит. Ну и во-вторых, раз уж я кое-что увидел, – кто ты вообще такой?
Ампиров молчал.
– Знаешь, – продолжал Барокко, – поначалу я думал, что ваших пороков не видно потому, что вы оба – такие преданные и верные, что мне не за что вас зацепить. Но твоя помощница – совершенно иной сорт!
Ампиров молчал и смотрел на свои пальцы так внимательно, будто давно с ними не виделся. Впрочем, так оно и было. Директор сверлил его глазами.
– Вряд ли я смогу чем-то помочь тебе, Барокко. И уж тем более я не могу знать, почему ты кого-то видишь, а кого-то – нет.
– Решил поиграть в умника. А тебя не смущает, что я видел твою… эм-м… неустойчивую личность?
– Не смущает. Это никак не повлияет на мою репутацию, потому что тебе никто не поверит. А в твоих глазах я стал менее… понятным. Это тоже мне на руку.
– Как бы тебе не пожалеть об этом, – процедил Барокко и поднялся, чтобы уйти.
Уже у двери его окликнул Ампиров:
– К Румяне тебе не подобраться. У неё хватит возможностей защититься от тебя.
4
Фаруза дома так и не появилась. Но Румяне и без неё было о чём думать. В голове танцевали воспоминания, которых теперь было даже больше, чем хотелось. Она перебирала моменты из прошлого то с сыновьями, то с мужем. Из глубин памяти, которая прежде скрывалась в темноте, с неуёмной прытью проявлялось то, что было с ней когда-то где-то.