Страница 42 из 80
Румяна застыла на месте: звук приближался, но в уходящей в лес темноте было не различить ничего, кроме чёрных силуэтов деревьев. Из-за ближайшего вяза выглянула косматая голова. Румяна выдохнула: это всего лишь Граммофон.
– Как вы меня напугали! – вырвалось у неё.
Граммофон скорчил страшную гримасу и беззвучно рассмеялся. Вдруг замер – увидел кроссовки, которые лежали на крыльце.
– О! Это, скорее всего, для вас! – И она протянула обувь Граммофону. – Это Древосапиенс вам передал… передало. – В замешательстве Румяна замолчала.
– Башмаки, башмаки… – Голос у Граммофона был довольный. Он сел на перевёрнутую корзину, снял свои разваливающиеся штиблеты и надел яркие кроссовки. – Мои башмаки. А твои где?
– Мои? – Румяна посмотрела на свою обувь.
– Другие, правильные!
Румяна поняла, что он говорил о её любимых башмаках с закрученными носами.
– Я их редко ношу, – сказала она.
– Он тебя под башмаком держит, – уверенно произнёс Граммофон.
– Кто?
– Держит, держит… под башмаком.
Повисла пауза. Граммофон с удовлетворением разглядывал новую обувь, поворачивая ступни в разные стороны. Румяна сказала тихо:
– Я знаю вашу историю. Мне так жаль!
– Не суди, пока не пройдёшь в моих башмаках, – заметил Граммофон, встал и поковылял в Навьин лес.
Скоро шорох удаляющихся шагов стих.
Вернувшись в дом, Румяна первым делом пошла к альбому и вытащила фотографию, которую убрала туда Фаруза, – ту, где молодой человек с женой и двумя дочерями, – и засунула её в сумочку, которую всегда носила с собой. Она решила, что обязательно отдаст снимок Граммофону, когда встретит его… если встретит.
Уже поздним вечером раздался стук в дверь.
– Что-то Валерьян Вольтерович совсем совесть потерял. Ещё бы за полночь пришёл, – ворчала Фаруза, открывая дверь.
На пороге стоял сосед, художник Тузичкин, с плоской широкой коробкой в руках.
– Румянушка, это, похоже, к тебе.
Румяна выглянула в коридор. Коробка была как от пиццы, но оформитель Тузичкин на доставщика не был похож.
– Простите, – промямлил вошедший. – Я так поздно, простите…
– Заходите, видите, мы ещё не спим. Что-то с Евой?
– Нет-нет, всё хорошо. Я просто… Ева сказала, вам нужна карта. И я… в благодарность. Вы так много для Евочки… – Тузичкин совсем запутался в словах и продолжал стоять в коридоре, прижимая к груди коробку как родную.
Румяна ждала. Тузичкин, видимо, не собирался расставаться с коробкой. Благодарности в его глазах было столько, что казалось, она вот-вот выплеснется прямо на учительницу.
– Так, – нарушила молчание Фаруза. – Думаю, пора расходиться. Всем спокойной ночи!
– Да, да. Я пошёл. Спасибо. – И Тузичкин стал было пятиться, но вдруг заметил в руках коробку и, будто обжигаясь, оттолкнул её от себя прямо в Румяну и, пробормотав «Спасибо» и «Простите», исчез в темноте.
В коробке оказалась карта местных окрестностей, в середине которых закручивался улиткой легко узнаваемый Кедров. От центра – Площади Романтиков лучами расходились радиальные улицы, скреплённые надёжными трамвайными кольцами. Проспект Романтиков осью пересекал круглый Кедров Колок. В правом верхнем углу старинным шрифтом было выведено от руки: «Кружало позовёт – чертёж оживёт».