Страница 30 из 80
– Эпикур, основатель учения о наслаждении земными благами. Видите, как он уныло возлежит на ступенях храма науки!
– Храма науки? – удивилась Румяна.
– Вы забыли наш сюжет? Спектакль посвящён противостоянию двух школ… – шептал завуч.
Толстяк у колоннады тем временем декламировал, протянув правую руку к зрителям:
Я Эпикур и люблю, чтобы были, как я, все на свете.
Дни проводили и ночи в безделье, лени и скуке.
В этом я вижу своё назначение в школе Сто первой:
Знанье любое залью я водою, ветром забвенья…
– Так колонны – это гимназия, получается? – тихо спросила Румяна, вспоминая, что здание гимназии действительно украшено колоннами. Она не ожидала, что «противостояние школ» выразится в таком неприкрытом издевательстве.
– И колонны, и сам Эпикур, – закивал Чайкин, улыбаясь. – А вот и музы, служительницы Эпикура. – И он кивнул на сцену.
Справа и слева от «храма науки», где возлежал Эпикур, появились два персонажа – музы. Одна девица на ходулях, вторая обмотана таким толстым слоем тряпок, что была похожа на колобок. Музы так же высокопарно, как Эпикур, представились залу и закружились в каком-то комичном танце: они то и дело спотыкались, наваливались то друг на друга, то на толстяка в парике. Игрища муз должны были смешить – зал и смеялся в нужных местах, но Румяне зрелище казалось настолько неуместным, нелепым, что она удивлялась: неужели никто, кроме неё, этого не замечает? Вот одна из муз спрыгнула с ходулей и оперлась на них, как на костыли. Исполнив свой танец, девушки-музы неподвижно встали перед Эпикуром, который обратился к ним с речью:
Музы мои, посылаю я вас растерзать Прометея,
Жизни не будет у нас, пока жив он. Сердце и печень
Вырвать у парня, чтоб пламя его угасить, сохраняя
Сказки, ходульные истины – идол ценностей наших.
– Видите ли вы, деточка, тонкую игру слов? – снова зашептал Чайкин. – Ходули и истина. Колобок и сказки… Наш директор любит такое!
– Почему именно истины и сказки?
– Гимназия, знаете ли, сопротивляется внедрению технологий, плетётся в хвосте, держится за традиции. Именно это обыгрывается в спектакле.
– Что плохого в традициях? – спросила Румяна.
– «Ничего слишком», как говаривал Солон, один из семи мудрецов, – произнёс Чайкин.
Музы Эпикура отправились в путешествие – они блуждали по сцене, преодолевая разные возникавшие препятствия, и делали это так неловко, что зал то и дело взрывался хохотом, а Румяна продолжала недоумевать: как можно предлагать детям играть в такой безвкусной постановке?
Наконец музы приблизились к закованному в цепи герою. Та, что на ходулях, вдруг вскинула невесть откуда взявшееся копьё и ткнула им в Прометея, засунув копьё дальше, за кулисы. Зрители увидели, что на копье что-то повисло, и зааплодировали, а Прометей очень натурально изобразил страдания – ведь только что у него вынули печень. Муза-колобок не отставала и лихо «вытащила» у страдальца сердце – красный клубок, обмотанный лампочками, который светился в её ладонях. Кровожадно окинув зрителей злобным взглядом, она вцепилась в «сердце» зубами – и все увидели огромные накладные вампирские клыки. Несколько учеников с задних рядов одобрительно засвистели при виде клыков.
– Грызущая сердце – эмблема зависти! Хороша находка, а? Каждому известно, как гимназия завидует успехам лицея, – довольно рассевшись в кресле, комментировал Чайкин.
Зазвучали струнные аккорды и трели флейты, из-за кулис показалась вереница одетых в длинные белые туники девочек, которые исполнили танец, кружась вокруг высокой девушки в центре. Она воздела руки к потолку и, выразительно взглянув на Прометея, певуче произнесла:
Стражей твоею мы будем, герой Прометей! Возродишься,
Будешь светить ты, как факел, горящий ночью невежеств.
С этими словами они окружили муз Эпикура, и началось затянутое на долгих десять минут противостояние сил «добра» и «зла». Когда защитницы Прометея забрали у муз сердце и печень и поспешили к своему герою, Румяна облегчённо вздохнула: близился финал. Пока девушки танцевали, перед скалой, загораживая Прометея, образовалось картонное облако. Из-за облака выглядывала девушка – её было видно по пояс. Тело девушки переливалось нежными оттенками от пудры, которой она была обсыпана, волосы рыжего парика закрывали плечи и руки. Густо нарумяненные щёки контрастировали с её общим бледным видом и казались неуместными… Румяна пригляделась и узнала за алыми пятнами на щеках племянницу директора. Встретившись взглядом с учительницей, София подмигнула ей. К разрумяненной приблизились девушки в белом, на лице Софии изобразился ужас, и она замахнулась на них хищным жестом. Но вот девушки отодвинули облако, а за ним оказался русалочий хвост! Девушки потащили русалку прочь от Прометея. Заламывая руки и «сопротивляясь» танцовщицам, София-русалка стала удаляться, мелко переставляя ноги, стянутые узким блестящим хвостом.
– Деточка… – вдруг прошептал над ухом завуч, о котором Румяна успела забыть. Она увязла в созерцании этого лубочного сюжета и не сразу повернулась к Чайкину, который обращался к ней. – Половинчатые чудища всегда считались особенно страшными, – озвучивал Чайкин свои размышления. – Вам не кажется, что это очень проницательно? Страшнее всех тот, кто прикидывается своим. Например, наполовину птицы, наполовину женщины увлекали смертельным пением, а русалки… они очень жестоко обращались с доверившимися им мужчинами.
– Подходящая роль для Софии, – не удержалась от замечания Румяна. – Но меня удивило, что племянница директора выбрала отрицательного персонажа.
– По мне, так выбор девочки очевиден, – сказал Чайкин, внимательно глядя на учительницу. – Насколько я осведомлён, конфликт у неё именно с вами.
– А при чём тут я? – Румяна удивилась и уставилась на сцену.
София-русалка уже почти исчезла за кулисами, бросив на учительницу в первом ряду прощальную усмешку. Русалка удалилась, а перед глазами Румяны так и стояли её разрумяненные щёки. Пока зал шумел аплодисментами, до Румяны наконец дошло.
– Русалка – это я? – Она спросила это громко, в надежде перекричать шум оваций, но именно в это мгновение зал затих, и её вопрос прозвучал в почти полной тишине.
Зрители засмеялись.
Испуганно оглянувшись, Румяна поняла: так и есть. Десятки смеющихся глаз смотрели на неё; единицы – с жалостью, многие – с неприкрытой усмешкой, а папа Мити Лосева – даже с брезгливостью.