Коргоруш

– Да ты не обижайся, я не тебя имела в виду, – извинилась Лада. Наклонилась к мальчику, обтёрла раны льняным полотенцем. – Вот. Унялась кровь. Так-то, – сказала она ласково, любуясь своей работой. – Может, я и не бабка моя, но кое-что тоже могу. Плохо только, что шрамы останутся.

– А пускай, – хмыкнул Коргоруш. – Наперёд наука будет, чтобы в следующий раз не связывался с тем, кого не знает.

– Ишь, учитель! – хмыкнула продавщица. – Теперь давай ты показывай свою лапу, вправлять буду.

– Не нужно, – мягко, по-кошачьи уклонился Коргоруш от рук ведуньи. – Я уже сам.

Но Лада Афанасьевна всё равно осмотрела его руку, прощупала сустав.

– Хорошая работа, – одобрительно кивнула она. – Научишь?

– Я подумаю, – не без кокетства ответил Коргоруш.

– Ну, думай, думай. А пока рассказывай всё, что знаешь, – попросила она, включая электрический чайник.

– Так я уже всё рассказал.

– Расскажи ещё раз, не сочти за труд, – потрепала ведунья Коргоруша по лохматой гриве.

– Да какое там! – Коргоруш чуть ли не мурлыкал от удовольствия, подставляя голову под пальцы тёти Лады. – Облюдок у мальчишки имя купил. Полудница – та, что облюдка родила, – приходила и, как водится, хотела парня к себе забрать. Не получилось.

– Сама где? – по-деловому задала вопрос женщина.

– Мы её в кошель поймали, – явно гордясь своим подвигом, ответил Коргоруш.

– Что за кошель? – вступил в разговор молчавший до этого момента Прохор.

– Волшебный, известное дело. Бездонный. Я сам бы не догадался, а парень сообразил: из кошеля не только доставать можно, но и класть в него, что потребуется. Вот когда полудница в кошель лезла, тогда и полоснула мальчишку по лицу когтищами.

– Куда облюдок делся? – снова спросила Лада, заливая кипятком какие-то травы в гранёном стакане в подстаканнике с гербом города Суздаля.

Коргоруш замялся, будто не хотел или не мог прямо ответить на вопрос.

– Так всё там же, – сказал он в конце концов и пожал плечами. – Имя получил, его место занял.

– Ну почему из тебя клещами каждое слово тянуть нужно? – рассердилась ведунья. – Где он?

– У дядьки Прохора в доме, – упавшим голосом, не смея взглянуть людям в глаза, признал Коргоруш. Будто это он виноват в том, что беда пришла именно к Прохору.

– Ах ты ж… И молчит, главное дело! – вскричал Прохор, ударив себя по коленкам. – Там же дочка моя с внуком! Эвакуировать их надо.

– Постой! Постой, Прохор, – удержала старика Лада. – Нет там твоего внука.

– Это как это нет?

– Не понимаешь?

– Нет.

– А ты приглядись хорошенько к мальчику, – вместо ответа предложила Лада Афанасьевна. – Не узнаёшь?

Прохор, как было велено, пригляделся. Вернее, попытался.

– Нет, не узнаю, – признался он. – Расплывается всё перед глазами. Взгляд будто соскальзывает.

– А ты гляди хорошенько, – приказала ведунья. Голос её изменился, стал глубоким, властным и завораживающим. – Гляди и слушай меня. Думай. Соображай. Облюдок имя купил, место занял. Тебе обязательно нужно парня узнать. Вспомни. Гляди во все глаза, дурень старый!

Прохор глядел на мальчика, не смея ослушаться Ладу. Аж голова заболела. С виду обычный мальчик. Ничего в нём примечательного. Брови, нос, уши, плечи, руки… постой! Шрам как будто знакомый! Егорка, когда ходить только начал, упал и ладонь занозил, да так, что занозу вырезать пришлось. До ближайшего фельдшера пятьдесят километров. Прохор сам занозу доставал. Пришлось ладошку слегка разрезать. Такой же шрам у этого незнакомого мальчишки. Постой, постой… волосы… брови… нос…

– Го́ра! Егорка! – воскликнул Прохор.

Егор вздрогнул и открыл глаза. Сел. Огляделся.

– Чего, деда? – слабым голосом спросил он. Потом понял, где находится, и удивился: – Тётя Лада? А где мама?

– Ах ты, оболдуй! – вместо ответа воскликнул Прохор. – Что ж ты натворил!

– Не кричи на ребёнка, – осадила старика тётка Лада. – Сам виноват. Ты когда ему в последний раз сказку рассказывал? Да хотя бы про Серого Волка? Про овинника с водяным сам небось с детства не вспоминал. Откуда ему-то знать было?

– Тётя Лада, не ругайтесь, голова болит, – попросил Егор, закрывая уши руками.

– Да не мастер я сказки рассказывать, – попытался оправдаться перед ведуньей Прохор. – Некогда мне было.

– Эх, люди, люди… Вот вам некогда, а я последний коргоруш на сто вёрст вокруг остался, – печально вздохнул лохматый.

– Так что сказка? Она ж безделица, небылица, пустословье одно, – нашёл новые аргументы Прохор.

– А раз нету сказок, вот и нас не стало, – обиженно бросил Коргоруш и исчез.

– Деда, зря ты так, – попенял деду Егор. – Он хороший. Он меня спас.

Прохор отвернулся, не в силах смотреть внуку в глаза, потому что в общем-то понимал, что в несчастьях, свалившихся на Егора, есть и его доля вины. Конечно, раньше время было такое: надо было вертеться, чтобы семью обеспечить всем необходимым, но ведь можно было всё-таки найти минуту и для доброго слова, и для сказки на ночь. Ведь его-то родителям и бабке с дедом тоже непросто в жизни пришлось: две войны, революция, разруха, а они не забывали о нём, всегда находили, чем порадовать, да хотя бы просто занятной историей. Но когда у Прохора появились свои дети, а потом и внуки, он решил, что сказка – это ерунда, ветхая, никому не нужная дерюга. А оно вон как вышло. И Коргоруша, выходит, обидел ни за что. Это ж надо было назвать сказку пустословием! Получается, что и самого Коргоруша он как бы лишним для жизни обозвал. Ох, долго придётся выпрашивать прощение!

Пока Прохор постигал свою вину, Лада Афанасьевна погладила Егора по голове и сказала со вздохом:

– Ох и заварил ты кашу, Егорка. Конечно, и сам ты расхлебал немало этой каши: с полудницей справиться – это большое дело. Но нужно тебе ещё имя вернуть, а эта задачка посложнее будет.

– А разве дед мне имя не вернул уже? Он же меня узнал, – удивился мальчик.

– Имя тебе могут дать только родители, – объяснила ведунья. – Отца твоего тут нет, так что нужно, чтобы мама тебя признала. А до тех пор, даже если кто-то ещё тебя признает, то это ненадолго.

Подтверждая её правоту, Прохор вдруг тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и скомандовал:

– Так, вставай, парень, пойдём мамку твою искать.

– Деда, ты чего?