Страница 95 из 309
– Меня-то не бойся, – сказали мне в самое ухо.
Вспышка. Лицо Маргулис было в сантиметре от моего. Сквозняк подул, и ее волосы защекотали правую щеку. Я взвизгнул, и волна боли в руках вернула меня в сумрак.
Сумрак говорил:
– Я тебя за все прощу. За роботов сгоревших, за побег, за разрисованные обои, за то унижение в моем кабинете. Я же знаю, что не ты все это сделал, а чертов Семен Сеткин, твое альтер эго!
В мой лоб несколько раз назидательно ткнули ногтем.
Меня передернуло, и рот заговорил, как заклинание, то, что казалось хотя бы минимально объективным:
– Я Семен. Семен Александрович Сеткин. Двухтысячного года рождения… – Мой голос пропадал и вновь появлялся, как и мечущиеся за окном вспышки. – Живу на Криса Касперски. Дом семь. Дробь два. Квартира восемьдесят восемь. Кандидат физико-математических наук. Доцент кафедры…
Тут я запнулся, потому что забыл, какая у меня кафедра в этой вселенной.
И тут же в сознание ворвалась мысль столь яркая, что голосовые связки ожили! Она была так глубока, что я в ней захлебнулся. Закричал:
– Как же вы можете?! Я никого не убивал!
Я ведь действительно никого не убивал! Какого Хокинга я тут должен находиться и вот это все выносить?! Я стиснул кулаки, хоть они толком не сжимались из-за холода, стерпел боль и дернул головой в сторону лица Маргулис.
Легкий удар. Лина ойкнула.
Такого гнева я не испытывал за всю жизнь. Ярость зарождалась в самых недрах существа и пёрла. Будто из этого холодного пола в меня врастала глыба, огромный айсберг, прорывающийся через глотку словами:
– Как вы вообще можете? Этот Самаэль – личность! Это же… человек.
Проявился подвал: Лина сидела возле своего почившего супруга, держалась за нос и испуганно смотрела на меня выпученными глазами. Рукав плаща задрался, открывая ее кукольный локоть, расчерченный тонкой алой струйкой.
Когда воцарилась темнота, я не скрывал улыбки. Голос вернулся окончательно, и я им пользовался вовсю:
– Это же не игрушка вам! – грохотал я. – Какой, к черту, роман? Он больной человек! Если он из шифропанков попал в Выгорайко – наверное, с ним не все в порядке? А вы его в любовных утехах используете! Или что? Или как? Это вам что, дешевая мелодрама? Или что?
Она схватила меня за ухо и зашипела:
– Мелодрама? По-твоему, это шутка, когда ты ведущий психиатр и твой муж работает на тебя, а дома срывает злость и зависть, избивая и насилуя? Что ты знаешь о деструктивных отношениях? Когда ты каждый день просыпаешься и боишься открыть глаза? Когда любовь умирает раньше тебя? Когда ты все об этом знаешь, но не можешь выбраться, как и остальные?
Раздались шлепки. В болезненном сиянии окон замельтешила окровавленная рука полулежащей Маргулис, в исступлении бьющей по спине мертвеца. Лина разбивала ладонь о корку льда, и это явно приносило больше боли ей, чем избиваемому.
– Ты! Гниешь! Заживо! – Под каждый удар восклицала главврач. – Это! Хуже! Чем! Шифропанки! Выгорайко! – Она выдохлась и, оставив бордовый развод на лице, откинула прядь со своего лица. – Хуже тюрьмы. Да ничего нет хуже, чем токсичный супруг. Не смей называть это дешевой мелодрамой. Ты дешевый человек, Семен Сеткин! Именно ты!
Ты!
– Ее голос утонул вместе с ужасной картиной в сгустке черноты.
Тишина.
Я сидел и слышал лишь прыгающее под ребрами сердце.
– Самаэль был лучиком. Напоминанием о том, что я могу чувствовать…
– Вы поймали Самаэля, поймите! Глупого, неразумного человека. Слепого, между прочим!..
– Не смей так говорить о нем!
– Поймали в капкан, пользуясь положением. Его, может, и не любил никогда никто! И он обманулся, принял вашу игру за чистую монету. Но это не спасательный круг… – Я вспомнил слова Восьмого. – В любовь идут с избытком ресурса, иначе и сами сгинут, и другого утянут.
Я ерзал на отсиженной заднице. И хоть она промерзла до кости, по мне шли волны жара – то были гнев и страсть. Я выплюнул в темноту слова:
– А какой ресурс вы можете дать? Вы – ты! – Маргулис, чертова психопатка!
Шуршание колес по асфальту стихло. Фары подозрительно долго не заглядывали в рамки окон. Кишки сводило, и поджилки тряслись. Разгоряченный, я дышал всей грудью и внимательно рассматривал ничего.
– Этому месту и тебе уже не помочь, – наконец сказал я в сердцах. – Господь, жги!
И тут прямо перед носом вспыхнул огонь! Он освещал обезображенное злобой лицо Маргулис, держащей в руках длинную металлическую палку с соплом на конце, из которого со свистом вырывалось пламя. Это было что-то вроде горелки сварочного аппарата.
– Эй! – воскликнул я и засучил по полу ногами. – Я пошутил! Элина Натановна! Вы же врач! Нет!
Маргулис тихо засмеялась, смакуя произведенный эффект. Я начал молиться Богу.
– Жги, говоришь, Сеткин? – мурлыкала Лина. – О, это мы можем.
Она посмотрела в сторону трупа и сказала:
– Что, Филипп Иванович, суженый ты мой, ряженый, проклятье мое. Ты опять не справился! Дурацкая у тебя была идея про клин клином. Показала тебя пациенту, а Самаэль-то и не вернулся. – Она погрозила мертвецу палкой. – Вот запихну тебя обратно в криокамеру морга, будешь знать. Или кремирую. Сожгу. Да, кстати, сожгу!
Маргулис прибавила огонь и начала медленно подносить сопло к моему лицу. Я было закричал, но голос уполз куда-то в пищевод. Я бился, привязанный, и не мог дышать: пламя выжирало весь воздух!
Я зажмурился.
– А ну и ладно, – ласково сказала Маргулис. – Не получилось и не получилось. Самаэль, мы вернем тебя в сознание этого несчастного туловища. Испытаем другой подход. Шоковый. У нас, врачей, много терапий под халатом прячется. Но эта – из самого сердца. Я тебе покажу, что такое гореть в отношениях, гореть на работе, гореть от чертовых пациентов, которые натравливают на тебя полицию. Гореть, как те роботы, из-за которых горит теперь земля под моими ногами. Сейчас ты все прочувствуешь!
Лицо обволокла боль.
– Не надо! – прорезался мой вопль. Тут же жар обжег нёбо и затопил горло.
Лина отняла от моего лица горелку. Я приоткрыл веки. Вид у главврача был озабоченный.
– Почему? – спросила она.
Сложный вопрос, у меня был единственный рациональный ответ на него:
– Не сработает!