Страница 88 из 309
– Однако ж ты тут, а не там.
– А что я там забыл? Я всю жизнь был не в себе, а тут хоть в голове прояснилось. Знаешь, что доставляло мне огромное удовольствие? Любоваться закатом с веранды на крыше НИИ. Валяться в гамаке с чашечкой кофе, грея пах ноутбуком. И смотреть, как полыхает оранжевым пожаром город внизу.
– Я тоже любил так делать! Закат прекрасен. Это же… нормально?
– Но летом закат в десять вечера.
– И что?
– А ты на работе!
– Пф-ф-ф.
– Я ходил на ретриты и воркшопы. Выстраивал ворк-лайф баланс. Ловил инсайты у психолога на приеме. Но для чего все это было? Чтобы лучше работать. Поэтому ничего не менялось. По-прежнему мои выходные были, как церковные, три раза в год максимум. А я из человека превратился в микросервис. Это нормальная жизнь? Нет. Если вырываться, то с корнем. Как я.
– А тут что, лучше? – воскликнул я. – Психушка! Что тут есть? Литературные клубы? Конкурсы самодеятельности?
Иванов развел руками.
– Вот и я о том же, Слав! Если ты такой весь проработанный, поймавший дзен – беги отсюда! Тут ничего нет!
– Вся прелесть именно в том, что тут ничего нет. Ничего и не нужно, Семен. Однажды ты до этого додумаешься – и не захочешь уходить. Просто поверь.
– Не, ну сейчас мне объективно нужна помощь с воображаемыми личностями. Но как только подлечу голову – только меня и видели. Уж лучше в тюрьму, но к нормальным людям!
– Ты отсюда никуда не денешься.
– Але! Тут все открыто.
– Тут все закрыто настолько, что даже Самаэль долго пытался вырваться отсюда. А у него нечеловеческий фанатизм. Я вообще думал, что он машина. Но потом он влюбился в Маргулис. И как-то… поостыл. Налепил рядом со зрительным аппаратом нейроюнит с «Регистрами отца Ермолая» – и играл целыми днями. И на свидания бегал в блок буйных. Я когда про побег узнал, не поверил сначала. Но факт есть факт – Самаэль исчез.
– Не думаю, что отсюда трудно сбежать, – задумчиво сказал я. – Тут ни забора, ни решеток, ни камер…
– Камеры есть. Они замурованы в стенах. На нас обкатывают всякие эксперименты. Здесь применяют слепые камеры без объектива – они генерируют вибрационные поля, анализируют все, что в них попадает, и на основе помех строят объемное изображение. Обмениваются данными, создают карту. Они очень продвинутые. Тот же Самаэль, хоть и слепой, а мог многое. А уж эти камеры… каждый вдох твой фиксируют.
– Ну у тебя и воображение, – засмеялся я.
– Я сам настраивал тут сервера. Сотни слепых камер. Ими управляет нейросеть, задеплоенная на хардвере в подвалах Выгорайко.
– Задеплоенная? Нейросеть? На хардвере?
– Ну развернутая.
– А еще понятнее?
– Начала функционировать.
– Нейросеть…
– Программа, имитирующая работу человеческой нейронной системы.
– А хардвер?
– Это оборудование.
– И целиком как будет?
– Программа, имитирующая работу нейронной системы человека, начала функционировать на оборудовании, – послушно продекламировал Слава.
– Ну вот! Разве сложно? Вечно вы, программисты, усложняете все.
К нам наконец-то добрались «Жегловы»: приехали по дорожке, просканировали нас с Ивановым лазерной сеткой и встали в паре метров от песочницы.
– Короче, ты нормальный. Но отсюда не сбежишь, – констатировал паренек. – А то, что на нас испытывают всякое, лишь доказывает, что мы тут более продвинутые, чем горожане. А ты говоришь – психи…
– Но продвинутость не есть разум, Слав.
– После Четвертой революции это одно и то же. Все ради технологий. Ради роботов. Помнишь, когда в городе наконец-то появились пандусы? Всякие подъемники, широкие двери в лифте?
Я вспомнил обледеневшее крыльцо-пандус у подъезда Галкина.
– Ну да: пару лет назад, – ответил я.
– Вот зачем их сделали?
– Вестимо зачем – для инвалидов.
– Для роботов-курьеров их сделали. Все-все для роботов. Они делают деньги, деньги делают новых роботов. В этом круговороте больше нет места людям.
Действительно, государственная программа инклюзивный среды магическим образом совпала с релизом доставщиков.
– Ну, может, ты и прав, – махнул я рукой. – Но я точно не нормальный. Нет никаких трех или больше Сеткиных. Это все мое больное воображение.
– Слушай, Семен. Я – нормальный. Я вижу третьего живого Сеткина перед собой. А раз я нормальный, то и ты, который видел тех же Сеткиных, тоже нормальный. Логично? Массовых галлюцинаций не бывает.
– Логично, – согласился я. – Но это если исходить из того, что ты нормальный. А ты сидишь на грибе посреди двора. Если же ты ненормальный, то и я ненормальный, по твоей же цепочке рассуждений.
Мозг Иванова был как моллюск, оплетающий стратосферу из различных данных цепкими щупальцами. Они отрывали байтики и утаскивали их внутрь воспаленного разума, в котором информация переваривалась в нечто последовательное, рациональное и практичное. Пожалуй, это и называлось инженерным мышлением. Поэтому Иванов спорить не стал, а просто согласно кивнул.
– И все же ты не сумасшедший, – сказал он. – Самаэль – да. Ты – нет. Все сумасшедшие – за забором.
– Здесь же нет заборов, Слав.
– То, что ты их не видишь, не значит, что их нет. Еще как есть. И за ними теперь Самаэль. И другие психи. Галкин, например. Бр-р-р. Вот у кого точно крыша поехала! Неделю назад видел его, в автобусе проезжал. Думал, что он сюда, а он – отсюда. Что он тут забыл?
– Это Демид меня навещал в прошлую среду. Но он вроде адекватный? Коллега твой, пусть и бывший. – Я потянул на себя шланг кальяна, и Иванов уступил мне ручку. Ароматный цитрусовый пар наполнил мои легкие.
– Ну может, конечно. Он ведь ко мне тоже раньше приходил. С ноября прошлого года, если не изменяет память. По первости чуть не каждую неделю. Настырный, наглый. Все расспрашивал про «Харона». И как они с «Марфой» интегрировались из-за бага. Очень уж его интересовал механизм: как в бионическую куклу можно залить данные о человеке.
– Вот урод! Это же прямо по больному! Сочувствую, Слав.
– Именно. Бестактность – первый признак безумца. Вот ты сразу это понял и посочувствовал. Значит, ты тактичный. Значит, вменяемый.
– Уж это точно: я бы о таком не стал спрашивать, зная твою травму.
– Вот-вот. А Демид прямо с ручкой и бумажкой приходил и все аккуратно записывал. В июле только перестал ходить. И больше не появлялся ни разу.
– Странно все это.