Саймон говорит

Дальше шли отдаленно знакомые тезисы. «Мыслю, следовательно существую» и «сознание определяет бытие». Заканчивалось все неожиданным выводом: никакой объективной реальности нет. Все, что я чувствую, – иллюзия. Все вокруг – плод сознания, проекция разума. И воспоминания могут быть игрой воображения.

А на самом деле я один во вселенной.

Это так отозвалось во мне, что я аж вспотел. Мне ли не знать про трюки разума! Да я здесь только и делаю, что заставляю себя свыкнуться с мыслью: в мире только один-единственный Семен Сеткин, а двойники просто мерещатся! А если использовать математическую индукцию и решить, что я вообще один-единственный человек?

Было в этой чуши что-то одновременно рациональное и иррациональное. Такая идеология кота Шрёдингера. Ведь если даже хитрые электроны в эксперименте с двумя щелями ведут себя то как волны, то как частицы, в зависимости от того, смотрит кто-то на них или нет, почему тогда и целому миру не быть абсолютно субъективным?

В висках заломило от

постижения

философии. Книга свалилась на пол. Я застонал.

Неужели и впрямь вне нашего сознания нет никакой объективной реальности? По книге даже пространство и время были только частью моего внутреннего ментального опыта. Эй! А что я тогда изучаю всю свою жизнь? Хотя… ведь недавно же из-за таяния льда скорость вращения Земли опять поменялась. А она была самым стабильным способом засечь мировое время. И пришлось это мировое время пересчитывать. Не знаю деталей, но Галкин тогда матерился – программистам пришлось изрядно перетряхнуть свои серверные приложения…

Твердая почва науки, на которой всегда стоял физик Сеткин (сейчас на ней стояла кровать, на которой физик Сеткин лежал), уходила из-под ног. Потолок комнаты поплыл перед глазами, являя отсутствие измеримых величин.

Я зажмурился.

– Подожди, – сказал я сам себе. – А как же этика? Ведь если окружающие люди не существуют на самом деле, то их можно спокойно убивать? И никакой ответственности не будет тогда? Это же очень тонкая черта, за которую опасно переступать!

Вопросы этики всегда меня заземляли.

Я открыл глаза. Потолок остановился. Сжимающий спазмом обод вокруг головы немного ослаб.

– Солипсист как-то решил устроить вечеринку солипсистов. Но никто не пришел.

Шутка рассмешила меня до слез.

Я сел на кровати и поднял книгу.

– Нет уж, товарищ солипсизм, вашей идеологии место в сумасшедшем доме! – Я погрозил пальцем. – Сознание, конечно, определяет бытие. Но если бытие такое, каким я его наблюдаю, – с таксистами-стоматологами и кошмарами про Гаев Фоксов, – сознание у меня, надо признать, ни к черту. И в том, что я здесь, есть определенный порядок.

Будь моя воля, я бы правда вообразил мир получше. И старался бы сделать его реальностью. Но что-то подсказывало: как-то так в моей жизни и появились коучи, селф-хелп и недостижимые планки, которые привели меня сюда.

Положив книгу на подушку, я начал массировать голову кончиками пальцев. Боль еще ощущалась. Но именно она родила единственно верное понимание: я не знаю почти ничего, поэтому буду полагаться просто на то, что знаю. На простейшее и частное. На факты.

Например, на то, что бегать полезно для здоровья, а читать полезно для мозгов.

Потому что мне нужно как-то заполнить вакуум внутри.

Лишь бы из снов не проползли воспоминания об убийстве, совершенном мною.

Лишь бы не появилась удушающая мысль, что, какие бы у нас с Жанной ни были отношения, споры, конфликты, все можно было решить. Все решаемо! Кроме того, что Жанны больше нет.

Лишь бы не было стыдно за то, что сейчас не стыдно ни капельки.

Как не было ни капельки грустно в тот вечер, когда позвонил бездушный робот и металлическим голосом сказал, что мои родители погибли в автокатастрофе под Питером. Этого на самом деле не было. Это тоже плод фантазии. Родители-то живы, это я умер для них после своего греха. Но случись автокатастрофа взаправду, где гарантии, что я не повел бы себя как бесчувственная скотина?

«Своего греха». Спокойненько так называю это, оттопырив мизинчик. А вообще-то я жену убил! Варварски.

Наконец, я боялся, что в звенящей пустоте моего разума возникнет Алиса. Тоска по дочери свела бы меня с последнего оставшегося ума. Если и есть у мужчины самый-самый большой страх – это страх разочаровать свою дочь.

Я погладил книгу по черному переплету.

Уж пусть лучше меня наполняет философия. Ну не солипсизм, ладно. Он слишком мрачен. Возьму Гегеля. Говорят, нормальный мужик. Или Ницше! Рисовать начну. Бегать продолжу. Да мало ли всего интересного! Это должно помочь. Это работает.

По крайней мере, сегодня я не думал о вчерашней галлюцинации с висящим за окном Саймоном, который просил помощи с перемещениями во времени. Да и вообще не пускал мысли о двойниках в свою пустоту.

– Ты, Семен, молодец, – похвалил я себя.

На полу заметил листок бумаги с ладонь. Поднял.

Это была библиотечная карточка учета. Выпала из книги. «Солипсизм» в стенах Выгорайко пользовался популярностью: даты и подписи покрывали листок так плотно, как татуировки покрывают тело якудзы. Я гипнотизировал бумажку, будто на ней было что-то важное.

И оно там было.

Комната снова поплыла перед глазами. Сначала я не понял, почему по телу бегают мурашки и так сильно дрожат руки. Списал на тренировку.

И лишь потом до меня дошло то, от чего усы встали дыбом.

Последняя отметка в карточке была датирована прошлым месяцем.

Рядом с ней стояла моя подпись.

* * *

Из отражения на меня смотрело почти белое лицо. Точнее, лица: от центра зеркала расползались глубокие трещины, разделявшие его на шесть одинаковых, как каморы пистолетного барабана, осколков. Мешки под нижними веками, подернутые красной сеточкой глаза с липкими уголками, дрожащие приоткрытые губы. Я зачерпнул пригоршню ледяной воды из-под крана, отпил несколько глотков, а остатки плеснул на волосы. Струйки побежали по лицу и по обнаженному телу, кожу тут же покрыли мурашки.

Пять минут назад я вышел из горячего душа, укутанный в толстое махровое полотенце. Хоть меня и тревожили странные подписи на библиотечной бумажке, настроение было хорошим.

В спальне возле окна спиной ко мне стоял мужчина. По белой рубашке я принял его за врача, потом, оценив атлетичную фигуру, – за санитара. Еще на нем были темно-синие вельветовые брюки и такой же жилет. Слишком нарядная одежда для местных медиков.

Гость обернулся. Взгляд серо-стальных глаз прожег меня насквозь.