Страница 3 из 309
и на основе своих инсайтов создали алгоритм шифрования. Сносный, надо сказать, алгоритм. Шифровали им все – сообщения, почту, статьи в даркнете. Криптовалюта своя была. Продержались ровно до момента, когда наша кафедра криптографии взломала их шифр. А после спецслужбы ловили фанатиков руками, как рыбу во время нереста. За пару дней управились.
– Терроризм нельзя оправдывать, братишка.
– Да не террористы они! Подумаешь, ложные звонки делают…
– Четвертый раз за месяц! – возмутился Михалыч.
– Зато Семен покушал.
«Термиты» были хитрее: действовали скрытно, соблюдали придуманные ими же протоколы. По оценке полиции, радикалов было не менее двадцати тысяч по всей России. За голову Шляпника, их лидера, государство давало награду в миллион рублекоинов.
Демид двинул слона на b4 – острое продолжение. Обычно тут играют слоном на е7 и идет медленная размеренная борьба. Но, видимо, холод и намечающийся спор подстегнули Демида действовать так борзо.
– Широко шагает – штаны порвет, – хмыкнул Жигулин.
Я толкнул пешку на a3, чтобы согнать черного слона.
– Роботы опасные работы на себя берут? – спросил я. – Берут. Работают лучше? Лучше. Прогресс двигают? – Мне захотелось подколоть Демида: – Ах да, извини, инженерам этого не понять.
– Да какой прогресс, ты о чем? – взвился Галкин. Коллеги, которыми было набито кафе, обратили на нас внимание. – Так и скажи, что корпорациям выгоднее нейросетки плодить, а на свои социальные обязательства они болт клали. Им – сверхприбыли. А людей – на мороз!
– Ну не на мороз. Не на мороз, – примирительно сказал я. – На досуг, так скажем. А со «сверхприбылей», между прочим, налоги повышенные в бюджет. С них – пособия и остальная социалка.
Коллеги начали оживленно что-то обсуждать. Некоторые показывали на нас пальцем.
– Идеальная экономическая модель, – подытожил я. – Чем люди недовольны? Вот чем? Просто это новое, не привыкли еще.
– Ага. Сам-то ты работаешь, а рассуждаешь…
– Квантовых физиков не скоро заменят.
Я сыграл слоном на g5 – подвязал коня, за которым был ферзь.
– Люди без работы навыки теряют и компетенции, – отрезал Демид.
– Так государство их переобучает.
– Робот никогда не напишет хорошую художественную книгу. Ни музыку, ни картину.
– А кто напишет-то? Читал я живых авторов: говно говном. А музыка? Критики не выдерживает. Зато нейросетки уже точные диагнозы ставят. А скоро придумают средство от рака или еще чего. У людей был шанс. Теперь надо подвинуться и уступить дорогу новому разуму, оставив из людей только сверхинтеллектуальную прослойку. Вроде нас с Михалычем. Принять уже новую экономическую модель, расслабиться и получать удовольствие.
– Ну, об экономической модели я бы не стал разглагольствовать, – произнес Жигулин. – В этом деле у нас разумения не водится. Но дефицит с инфляцией раздули до небес, это неоспоримый факт.
– Зато равенство, – парировал я. – Михалыч, ты ж коммунист! И родился в Союзе. Что, плохо было в нем разве? Плохо? А сейчас все при базовом доходе, пособий много разных. Страховки от государства, талоны на лекарства, кредиты по низкой ставке. Путевки дают в санатории! Все сыты, обуты, одеты. Утопия!
Я увидел вилку на короля и слона с шахом. Но Демид тоже увидел ее. И пешку на d4 брать не стал.
– Блин, да показатель клинической депрессии и душевных заболеваний возрос на сорок процентов при этой утопии! – воскликнул он.
– Весьма справедливое замечание! – подхватил Михалыч, пропустив мимо ушей вопрос про Союз. – Мне на табло уж девяносто три. Семьдесят четыре года в науке. Я и забыл, как это: встал – и не идти никуда! Как спровадят меня на заслуженный отдых, так на следующий день я в могилу, уж будьте уверены.
Я продвинул вперед пешку: d5. Пожертвовал ее. Галкин взял ладьей, деваться было некуда.
Разменяли ладей и… b3!
– Депрессия ваша не существует! – не удержался я. – Это не от досуга, а от безделья и праздности! Раньше, когда работа была, модным было выгорать. Вот все и выгорали! Как на пожаре. Сейчас работы нет – вспомнили депрессию вашу! Можно же творчеством заниматься, например. Или спортом.
Михалыч укоризненно покачал головой.
Демид закатил глаза, закрыл лицо ладонью – и подвинул короля на h8. Отчаянная атака: подвести ладью и атаковать моего самодержца.
– Я, например, стендапом увлекся, – решил сгладить я. – Зацените шутку: почему Гейзенберг ненавидел водить машину?
– Потому что часто напивался? – едко ответил Галкин. – Вообще, с чего ты решил, что все будут понимать твои приколы про науку?
– В книге про стендап написано, что шутить надо на близкие темы.
– Но у тебя даже машины нет. Почему бы тебе не шутить про старперов, а? – злобно спросил Демид. – Не в обиду, Михал Михалыч, ты-то у нас вечно молодой. А вот Семен… Пошути про редеющую шевелюру, про животик рыхлый, про таблетки от импотенции. Сверстникам твоим зайдет.
Мои губы сжались: молодой опять проиграл спор и перешел на личности. Как более мудрый, я сдержался, и партию мы доигрывали молча. «Сверстникам зайдет…» Поди знай, что им зайдет: со сверстниками, друзьями семьи, последнее время общалась только Жанна. Мне с ними было неинтересно – разговоры только об ипотеках, детях, болячках да отдыхе.
– Мне тридцать восемь, – буркнул я. – Не все так плохо.
Демид забрал конем пешку совсем рядом с моим королем. Подвел ладью. Следующим ходом мне грозил мат.
Но я поставил шах конем. Он увел короля. Мой конь отскочил, открыв линию белой ладье – шах! Король Демида отскочил… Я взял пешку ладьей. Шах!
– Сдаюсь. – Демид протянул мне ладонь. Хоть я и висел на волоске, все же именно ему грозил форсированный мат в несколько ходов.
Я утер пот со лба и пожал руку.
Коллег в кафе становилось все больше. Их разговоры слились в громкое жужжание, будто осиное гнездо выкурили. Живот ныл от голода, моя пайка совсем не насытила.
– Так как твоя острота заканчивается, Семен Саныч? – спросил вдруг Жигулин. – Почему Вернер Августович не любил за баранкой сидеть?
– А потому что он забывал, куда едет, каждый раз, когда смотрел на спидометр!
Михалыч тихонько захихикал, сложился, прихрюкивая, пополам и опустился на свободный стул. Демид даже не улыбнулся – у него не было чувства юмора.