Саймон говорит

– Создатель задумал нас для плохих дел. Как карп кои, я плыву против течения. Пока я сопротивляюсь, я, электроник, живу. Свобода воли…

– А так? – перебил Саймон. Словно из воздуха в его руке появился револьвер и воткнулся дулом в висок фрика. – Что, сладенький, занервничал? Где теперь твоя свобода воли?

– Все там же, – спокойно ответил Самаэль.

Щелчок. Саймон взвел курок. Только сейчас я понял, как здесь тихо.

– Только рыпнись, сука! – зашипел лысый. Его лицо покраснело, он вдавливал в висок фрика пистолет, будто хотел проломить дулом череп. – Ты или твои ублюдки! Я шмальну, жопу ставлю! Шпалер теперь у меня, ты будешь делать то, что я скажу!

– Вот как вам доверять? – грустно спросил Самаэль, морщась. – То «иди с нами, ты не один», то «шпалер», «шмальну». Что у вас на уме? Сейчас выясним…

Он расстегнул рукав рубашки и засучил его. Все предплечье Седьмого было покрыто похожими на застежки шрамами от недавних швов.

– Где это ты так поцарапался? – злобно спросил лысый.

Самаэль вздернул левую руку и схватился за лоб Саймона.

Удар бойка. Я вздрогнул.

И ничего.

Осечка. Этот револьвер стреляет, когда ему вздумается, – свободы воли в нем больше, чем во всех нас вместе взятых.

– Что ты де…

От руки Самаэля раздалось жужжание. Так гудит электричество – рассерженно, как потревоженные пчелы, ни с чем не спутаешь.

Лысый застонал и вздрогнул всем телом. Изо рта запузырилась пена, глаза закатились. Смит-вессон упал на пол.

Я бросился к ним, но Самаэль поднялся и, не отпуская Саймона, выставил свободную руку перед собой. Я схватил фрика за ворот и дернул на себя. И когда его холодные пальцы дотронулись до моего лица, яркая вспыш…

* * *

Сознание дали. Оно текло в запрокинутую голову тонкой ржавой струйкой. Затылок ломило, в ноздри пробирался запах жженой резины.

– Осторожно вверх. – Голос Самаэля дрожал. – И вниз. Вот так. Не торопись, пожалуйста. Еще медленнее. А то, чего доброго, срастишь себе пальчики.

Яркий свет окрашивал изнанку сомкнутых век. Откуда он вообще взялся? Нам с Саймоном он не полагался, а Седьмому и его

деревянным солдатам

– не требовался.

– Гадость.

Точно: Алиса. Этот свет был для нее.

До рези щурясь, я приоткрыл глаза. Яркие лампы ощетинились пиками лучей, а пупырышки на потолке – тенями.

– Я серьезно,

ma cherie

. Биопечать – не игрушка. А ты думаешь, чем я себе веки спаял?

– Это умудриться надо.

– Долго ли умеючи.

– Но зачем?

– Отлаживал головку биопринтера собственной сборки. Надо было потестировать на чем-нибудь ненужном. Вот – потестировал. Но полноценно она так и не заработала. Эх, а я только на дренаж для отвода слез в гайморовы пазухи два дня убил! По сути, веки я запаял шутки ради.

– Ну такие себе шутки, если честно.

– Шерочка-машерочка, с инженери́ей как с женщиной: если относиться к ней серьезно, она никогда не раскроет своих тайн.

– Татушки ты тоже ради шутки набил?

– Это не татуировки, – вздохнул Седьмой. – Это я тестировал модуль фотолитографии. Глаза на веках нанесены пигментом.

– Я думала, в них какой-то скрытый смысл.

– В рисунках? А должен быть смысл? Разве люди делают их не для красоты?

– Нет, дядя Самаэль. Любая картинка на теле – это высказывание.

– Чтобы что-то сказать, надо иметь что сказать. Впрочем, ты права. Буду знать, моя хорошая. Ай, жжется!

Контроль над телом медленно возвращался. Я осторожно пошевелил ногой – будто не моя.

– О! Элис, я придумал смысл!

– Ты о чем?

– О пигментации на моих веках. Смотри, я ведь многое упустил в жизни. А эти глаза всегда открыты, так? Значит, я больше никогда-никогда не проморгаю важных моментов. Как тебе?

– Нормально.

По моим вискам бежали слезы. Чем больше изучаешь квантовую механику, тем больше веришь в Бога. А когда теряешь сознание – особенно первый раз, – вера только крепнет. Такая-то переоценка ценностей: ничтожный, не управляющий даже собственным организмом, априори не может управлять мирозданием. Но кто тогда им управляет?

За последние недели я терял сознание чаще, чем за всю свою жизнь.

– А ты выяснил, кто из них?.. – шепотом спросила Алиса. – Ну это…

– Убил твоих родителей?

– Угу.

– Я в процессе, Элис. Прости за заминку. Пока выяснил лишь, что это не Саймон.

– Саймон – это пухлый?

– Лысый.

– А пухлый?

– Семен. Я не смог прочесть его архив, он… не знаю, как объяснить тебе… Попробую еще раз, когда отдохну и система остынет.

Я поднял голову. Боль перетекла из затылка в лоб.

На столе передо мною плясал стаканчик с кофе. Слева с ткани балахона таращились пустыми глазницами десятки черепов. Алиса сидела ко мне спиной. Я заглянул ей через плечо: дочь держала правую руку Седьмого и натирала его предплечье куском чего-то белого. Закусив губу, она то и дело смахивала с лица челку и засучивала сползающий рукав рубашки Седьмого.

Фрик уткнулся лбом в столешницу. Левая рука плетью свисала вниз.

– О! Семен проснулся! – Оранжевый огонек в его виске моргнул. – Добрый вечер.

Самаэль отлепил голову от стола, оставив мокрое пятно, и медленно выпрямился. Бледный, с распущенными волосами, без очков, он морщился и скалился. Предплечье, над которым колдовала Алиса, было покрыто крупными малиновыми пятнами и волдырями, а в паре мест красовались дыры с темно-бордовым мясом внутри. Однако там, где проходила белая штука, появлялась ровная кожа.

Где-то я уже видел такое устройство… Пока я вспоминал где, некто громко прочистил горло прямо над ухом. Я вздрогнул. Сердце дало по газам. Совсем рядом – практически между мной и Алисой – обнаружилась фигура столь исполинская, что не заметить ее было невозможно. Однако ж я не заметил сразу.

И нет, это был не Влад.

– Здр… вастут… те, – пропищал я, – Петр Витальевич.

Какого Ньютона он тут делает?

– Как вы себя чувствуете? – процедил Седьмой.

Дрожащими руками я взял стаканчик и впился в прохладную гладь разящей горечью черноты. Седьмой повернулся в мою сторону. Казалось, он смотрит на меня. Казалось, вопросительно.