Саймон говорит

Глава 14. Убранные в доску короли

14:19

За городом небо было чистым. Светило солнце, и я до рези в глазах смотрел на него, чтобы разобраться: не искусственное ли. Но нет – погода и впрямь была шикарной.

Клочок земли близ Обнулёнова напоминал городок. Тут была парочка обелисков в человеческий рост, много домиков из серого камня – целые улицы! – и даже маленькая часовня.

«Пичуга» припарковалась крайней в ряду довольно дорогих автомобилей. Нужное мне место было совсем недалеко от стоянки, так что идти пришлось недолго. Я немного опоздал, поэтому пристроился за спинами собравшихся людей. Чтобы меня не узнали, я поднял воротник полупальто, натянул горло водолазки до самого носа и поглубже нахлобучил вязаную шапку.

Я стоял чуть на возвышении и искал глазами Алису, родителей, Галкина. Саймона. Жигулина. Но их не было. Вообще никого из нескольких десятков людей со скорбными лицами я толком не знал. Лишь пару-тройку ребят встречал в НИИ, но увидеть их тут было сюрпризом. Однако ж они стояли, спрятав глаза за стеклами солнцезащитных очков, а ветер играл с полами одежды, развевал длинные черные шарфы, ворошил пышные букеты цветов…

На ближайшее дерево опирался венок:

От коллектива НИИ ИиИИИиИ

Возле шикарного закрытого гроба черного цвета, лежащего на двух металлических подставках, суетились мужчины в графитовых комбинезонах с нашивками «Ритуальные услуги» – представители единственной индустрии, устоявшей перед засилием роботов. Не было ведь робомогильщиков, робогробовщиков. Даже беспилотных катафалков не было!

Церемония еще не началась. Только рядом с раскопанной чуть поодаль могилой один из работников посыпал солью кучу земли и перемешивал лопатой, чтобы не смерзлась.

Я не испытывал эмоций. Совсем. Был пуст. Думал обо всем и ни о чем, стоя в облаке экзистенциальной мрачности. Крутил в голове цитаты из «Солипсизма» и неуместные черные шутки.

Толпа зашелестела: между гробом и публикой вышел ритуальщик. Под мышкой он нес погребальную урну, а в руке – небольшой штатив. Он разложил штатив и установил на него урну, нажал сзади, и на ее корпусе вспыхнул дисплей с песочными часами.

«Харон-35»! Или «36»…

В крышке устройства зажглась яркая голубая лампочка. Могильщик достал из кармана комбинезона дымовую шашку, зажег ее и бросил под ноги людей из первого ряда. Люди волной отхлынули назад, оттеснили меня – пришлось встать под деревом, рядом с институтским венком.

Запахло пиротехникой. Порыв ветра расстелил вуаль серого дыма перед «Хароном», и в сиянии проектора проявились женские очертания…

Жанна была облачена в длинную черную шубу, голову покрывал черный платок. Когда я увидел жену, точнее, ее цифропризрак, то всхлипнул. Нос засвистел, а глаза подернулись туманом. Хотелось выбежать туда, но ноги приросли к мерзлой земле.

– Здравствуйте. Спасибо большое, что пришли.

В толпе раздались хлопки: какой-то тучный мужик рукоплескал в сердцах. Толпа быстро подхватила, и раздались уже полноценные аплодисменты.

– Сегодня мы собрались здесь, чтобы проститься с Семеном Сеткиным, моим любимым мужем. Нет таких слов, которые могли бы в полной мере выразить ту боль и пустоту, которую я сейчас испытываю…

– Уважаемые знатоки! Внимание, вопрос, – раздалось прямо над моим ухом. – Что в черном ящике?

Из-за дерева показалась ехидная физиономия, почти скрытая за затянутым черным капюшоном. Я чуть не подпрыгнул.

– Саймон! – воскликнул я.

Какой-то парень передо мною обернулся и приложил палец к губам.

– Тише ты, – сказал клон. – Родной, я так рад, что ты здесь. Нашелся, земеля.

– Я и не терялся, – прошептал я, стараясь унять радость. – Это вы меня бросили там с шифропанками!

– Да ладно тебе, кто глаз помянет – тому старое вон.

– Старое? – зашипел я. – Это вчера было!

– Ну было и было.

– Нехорошо. Это, как там у вас говорят… не по понятиям!

– Сём, ты меня знаешь: да я б им всем там носы набок положил! Мараться не хотел просто. Часовщик этот – человек пожилой, я б его замочил как пить дать. Меня б посо́дили. А тебе нужен брат сиделый? Во-о-от. И ваще, сам дурак, что не побежал. Ученый вродь, а соображалки нет. Тьфу ты!

– Меня избили.

– Да кому ты свистишь – на тебе ни царапины.

– Груздерман подлечил меня: сектанты до полусмерти отмутузили!

– А засос на шее откуда? – деловито спросил Саймон, улыбаясь.

Я скуксился и пробормотал:

– Дама одна.

– Ну ты кобелина, Сеткин! – Клон похлопал меня по плечу. – Я тут ночей не сплю, дело общее прокручиваю, а он по койкам прыгает!

– Теперь, с приходом интеллектуальных погребальных модулей, выражение «сохранить в облаке» имеет иное значение. К еще большей нашей скорби, нам не удалось создать твою цифровую душу и запечатать ее в «Хароне». Все твои заметки, дневники, учетные записи были утрачены. Поэтому ты покинул нас, как покидали этот мир люди до интеллектуализации.

– Замяли? – Протянул руку лысый.

Я пожал.

– После похорон поедем с тобой к «Термитам», – продолжил Саймон. – Флешка у меня. Рейзвих шуману́л, что ночью кинул сетку между «Белой Королевой» и «Отмычкой». Давай денежек заработаем и разбежимся?

– Хорошо.

– А то смотри, как у нашего близнеца тут все жирно. Макинтош один ценой в машину, наверное. И людей много собралось. Уважаемые, по ходу, – вон тачки какие дорогие на парковке. Только один какой-то обсос на малолитражке цвета говна приехал.

– Деньги в могилу не унесешь.

– Я думал, что их в другую вселенную не унесешь. А эвона как – изобрел способ.

– Это пока теория только. Может, не сработает еще.

– Ну есть только один способ проверить.

– Сэм был удивительным человеком – добрым, отзывчивым…

– Во ирония, слышь. Такие пышные похороны, а сам виновник торжества сейчас на полу пневмотрампарка разлагается. А в гробу, получается… этот…

– Аркадий Налл. Он же Восьмой.

– Аркаша, значит. – Саймон шмыгнул носом и погрустнел. – Жалко его. Судьба в наперстки играет, а? И Сэма жалко. За сопротивление топил. Отрицала.

– За сопротивление?

– Ну да. «Термиты» так-то бунтари против системы. Помогать им – это яйца надо иметь.

– Сопротивление, Саймон, – это закон Ома, а не мальчики в масках Гая Фокса на площадях. И уж точно не террористы-луддиты, которые пальцы ломают чуть что.

– Ты всегда много работал. Когда я просила тебя прерваться хоть ненадолго, ты говорил: «На том свете отдохну». Ну и вот. Отдыхай, любимый.