Саймон говорит

Возле двери на стене висел плакат. Я навел луч перчатки на него. Инструкция по безопасности. Вдруг перчатка завибрировала, и что-то застучало изнутри мне по пальцам. Я подпрыгнул от неожиданности и вскрикнул.

– Ты че орешь, пес? – выругался Саймон. – Я чуть в штаны не сикнул!

– Меня тут… что-то… по пальцам бьет! – проканючил я.

– Тьфу ты, деревня! Это ж перчатка для слепых: она распознает изображение по камере, шрифтом Брайля описывает и в пальцы тебе херачит. Оно не отстукивает ничего, сфокусируйся – там просто пупырки эти появляются, чтобы ты нащупал.

Я обнял себя, скрючился и присел на корточки. Казалось, что я умираю: колотун безжалостно корежил меня, и спасения от него не было.

Абсолютное отчаяние.

– Сука, тут предохранители перегорели в автоматах! – крикнул близнец. – Один целый остался. По ходу, который за охлаждение отвечает. Сейчас дядя Саймон все починит.

Волевым усилием я заставил себя подняться и пройти еще пару метров.

Как только я зашел за ширму, перчатка погасла. Слева в конце закутка разрезали темноту вспышки красного светодиода, справа медленно пульсировал синий огонек. Здесь пахло сандалом, как в столярной мастерской, и было намного холоднее, чем в остальном помещении.

Я постучал по руке. Мерцающий свет ожил и тут же спрятался в сжатом кулаке. Я выставил руку вперед, прищурился и разомкнул пальцы.

Проступили сначала голые волосатые ноги – на левой мигал красным браслет, – а затем вычертился весь силуэт тела, лежащего на большой деревянной катушке для кабеля. Откуда-то сбоку на него ружьями пырились белые трубки с соплами.

Густой пар повалил изо рта на выдохе. Шаг назад – моя нога поехала на какой-то тряпке, и я рухнул на пол. Берет слетел с головы, и макушку обожгло ледяным дыханием закутка.

– Ты в порядке, братан? – донесся голос Саймона.

При приземлении лампочка перчатки лопнула и впилась осколками мне в ладонь.

– С… Сайм… – Я так и не смог выдавить из себя ничего – дрожь парализовала.

– Да будет свет! – Возглас лысого прокатился по станции.

Что-то громко щелкнуло, но лампы так и не зажглись.

Зато в закутке вспыхнули экраны стоящих на пластиковом коробе ноутбука и двух мониторов. Хаотично замигали светодиоды на устройствах, лежащих на постаменте из деревянных ящиков по соседству. Перчатка зашуршала выпуклостями по подушечкам пальцев. Но мне не нужно было знать Брайля, чтобы узреть, о чем она кричит: передо мною лежал труп с развороченным черепом. Руки не покоились на плоскости, а были чуть-чуть приподняты, а тело целиком было вымазано чем-то блестящим. Все это делало его похожим на манекен. Рядом на табуретке стояла банка, в которой сквозь наледь просматривался замороженный мозг – желтоватого цвета глыба, заточившая в себя еще и пучки окровавленных нервов. Мерзкий осьминог.

Тошнота подкатила к горлу. Меня не вывернуло только потому, что даже этого я не мог сделать из-за трясучки. Я сидел на полу и смотрел на труп как завороженный. Рука сама попыталась нашарить берет, но нащупала лишь тряпку, из-за которой я упал.

Это была кожаная маска собаки: на катушке лежал Сэм.

Впрочем, это и так было очевидно.

– С… С… Сай… – дрожь глотала мои слова.

– Ландау мне в кадык! – проорал Саймон. – Это автомат, на который компьютеры запитаны. Минутку, сейчас и свет дадим, не бзди, Сёма.

Пшик!

Я вздрогнул. Это подал голос освежитель воздуха с синей лампочкой, выбросивший струю в пространство жуткого закутка. Запах сандала ударил в ноздри.

Тут же из сопел возле ложа с шипением вырвалось струящееся белое облако, мгновенно осевшее на трупе. Стало совсем холодно. Щеки драло, словно на добром морозе. Из моего рта вырывался густой пар. Я выдыхал и выдыхал, спрятав в него взор.

Выдыхал и выдыхал.

И выдохся.

Пар предательски расползся, проявив вырезанную черными линиями теней композицию из нуарного комикса, в которой оттенки и жизнь наполняли лишь светодиоды устройств, но не меня и не моего лежащего на катушке клона, чей череп был вскрыт, как шпроты.

У монитора я разглядел пачку из четырех ПАПИКов, туго стянутых парой розовых резинок для волос. От связки «зажигалок» шла заплетенная в косу скрутка проводов, бегущая по полу и исчезающая во рту мертвеца. ПАПИКи соединялись с ноутбуком, а еще от них вились шнурки к портативным жестким дискам и вычислительным фермам, расположенным на деревянных ящиках. С момента, как Саймон включил автомат, фермы – небольшие корзинки, набитые интегральными схемами, – цвели яркой подсветкой и шумели кулерами. Тот, кто развернул эту инфраструктуру, аккуратностью не отличался: все было перепачкано термопастой и клеем, перемотано синей изолентой и разнородной проволокой.

Возле ложа с телом громоздились всякие приборы из белого пластика, похожие на медицинское оборудование. Трубки от них заканчивались под кожей на груди и шее Сэма, а его плечи и ошпырок головы оплетали едва заметные прозрачные нити. Над катушкой висел на цепях металлический кожух размером в кубометр. Внутри него сверкали ребра десятка изогнутых пластин, за которыми виднелся медный сердечник. Устройство напоминало гигантский магнетрон, вниз из него торчал толстый штырь.

– Готово! – крикнул Саймон.

Вспыхнули лампы на потолке. Яркий свет залил закуток, обнажив полную картину этого непонятного места.

Десятки периферийных устройств притаились в тенях. И горстки микросхем с зеленоватыми светодиодами, будто россыпи мелких изумрудов. Желтоватые пятна на полу. Бурые разводы на стенах. С ложа свисало ухо на проводе, с уха свисала мелкая сосулька. Весь труп покрывала ювелирно-тонкая корочка льда, под которой, как под стеклом в музее, можно было разглядеть окрасившийся грязно-зеленой гнильцой живот, синюшную сеть сосудов и язву на подмышке…

Висящий на цепях куб заревел, оглушив меня.

На четвереньках я выполз из-за ширм и распластался на полу, впитывая в себя его могильную стужу.

– Чего ты там разлегся, дебилушка? – Голос Саймона раздавался откуда-то издалека.

Я перевернулся на спину и уставился в яркую лампу на потолке.

– Там… Сэм, – услышал я собственный голос, искаженный войспластырем.

– Ну Сэм и Сэм. Ему уже все равно. А вот ты сейчас почки застудишь, потом в толчок с криками ходить будешь. И пиписька стоять не будет. Давай, родной, поднимайся и шуруй сюды.