Саймон говорит

Самым недооцененным испытанием оказалось выбраться из реки. Противоположный берег был как высокая стена, до середины покрытая скользкой грязью и тиной, оставленными ушедшей водой. Я влепился в эту дрянь и тщетно барахтался, оставляя последние силы. Наконец нащупал длиннющий корень дерева, вцепился в него – и вскоре стоял на другой стороне Корутинки.

Сквозь облака проступил серебряный червонец Луны, осветив черные сгустки птичьих гнезд в кронах. Туман можно было резать ножом. Я медленно пошел в него, спотыкаясь о камни и ледяные глыбы, утопая в колючих хрупких кустах, нашаривая растопыренными руками лапы сосен.

Чаща наводнила голову звуками. Каркало воронье, ветер стучал ветками друг о друга. Древесина скрипела так, что по телу бегали мурашки. Под ногами потрескивал лед, схвативший мелкие лужицы.

Запах хвои лез в ноздри.

Далеко, словно в похмельном сне, остались выстрелы и взрывы. Я едва слышал их где-то за спиной, надежно прикрытой туманом, ночью и деревьями.

Таймер на перчатке показывал «ERR».

Донесся какой-то шум, дымка окрасилась в желтый. Из нее на меня выпрыгнула дорога. Она напоминала гирлянду из огней автомобильных фар. Почти сразу среди десятков других мчащихся машин я увидел знакомую ржавую

Mazda

без тонировки.

Это был кусок псевдошоссе, располагавшийся за рекой. Вот только насколько велик этот кусок? А вдруг дорога кругом опоясывает Выгорайко? Тогда все было напрасно – я тут застрял. Ком подступил к горлу, и глотки́ не могли его прогнать.

Я пошел по обочине налево. Направо идти смысла не было – там меня встретил бы мост через Корутинку, ведущий обратно в Выгорайко. Я пер, как паровоз: три удара сердца за шаг, а изо рта – пар, втекающий в окружающее марево. И как бы ни ускорялся, сердце тоже стучало чаще и чаще. Я перешел на трусцу.

Донесся звук лопастей. Я нырнул в подлесок, присел и затаил дыхание. Низко, едва не задевая кроны, надо мной пролетел вертолет. Мелкая снежная крошка поднялась в воздух. Я долго не двигался, пока не перестал чувствовать ноги. А крошка на землю так и не вернулась – начался настоящий буран. Ветер кидал мне снег в лицо.

Вертолет… Еще один. И что я могу противопоставить людям, у которых есть вертолет? Вот у меня его, например, отродясь не было.

Мой план изначально был говно, стоит признать.

Что, если труп Налла опознают как труп Налла? У него так-то с собой паспорт был. Тогда меня признают вполне живым Сэмом и вернут Маргулис.

Да и если Налла опознают как Сэма… Вот попаду я, допустим, в полицию. Они пробьют меня по базам: в отчетах я мертв, а перед ними живой сижу. Да они просто поправят в базах флажок – дело одного клика! А меня – опять в Выгорайко.

Ни одного хорошего исхода. О чем я думал?

Я вышел из подлеска и пошел дальше. Просто от безысходности.

Впереди села огромная летающая тарелка метров двадцати. По ее округлому борту бегали огоньки. Когда я подошел ближе, НЛО обернулся круговым перекрестком. В центре асфальтового кольца стояли огромные медные катушки, а сам асфальт матово сиял, будто его только что помыли. Наверное, в нем были проложены магнитные ленты, подзаряжающие машины на ходу. Не прижившиеся в городе технологии нашли себя в психушке. Совсем как ее пациенты.

Кусочек псевдошоссе оказался не таким и длинным. Автомобили проезжали по перекрестку и обратно мчали к Выгорайко. Я обогнул кольцо по обочине и побрел дальше в чащу. Второе препятствие на пути к свободе было преодолено.

Лес качался в голове. Я должен был… точнее, планировал… Ладно, я

хотел

чувствовать опьяняющую свободу. Чтобы летящей походкой идти вперед, оставив больницу за спиной. На деле я едва переставлял ноги: накатила лютая усталость. Каждые три шага я останавливался, упирался в колени и, тяжело дыша, стоял, пока не вспоминал, что надо двигаться дальше.

Ну вот, предположим, сбегу я. И, предположим, меня сочтут мертвым и никогда-никогда не вернут. Что тогда? Мне так хотелось стать призраком для системы, что я забыл, что без нее не выживу. Это же ничего не купить, никуда не поехать, даже гостиницу не снять. Ни страховок тебе, ни кредитов, ни пособий. Карманы пусты, и нечего сказать полицейским, когда остановят. Я теперь в дикой природе, а в ней подобные мне долго не живут. Я ведь не гангстер, не контрабандист – я не приучен жить за околицей режима.

Резко стало темно. В лесу словно кто-то щелкнул рубильником. Это тучи закрыли луну.

Я снял перчатку и провел ладонью по первому попавшемуся объекту. Ощутил текстуру древесины, покрытой инеем, влагу растаявшего снега на коже и крупу из грязи, которую я растирал между пальцами. Еще пара шагов – и рука ухватилась за что-то металлическое.

Вышедшая луна наполнила туман светом.

Я стоял и держался за сетку-рабицу. Это был бесконечно простирающийся забор с белой табличкой. На ней была нарисована красная молния и рядом черным шрифтом:

Не влезай! Убьет!

Но, кажется, меня не убило. Ох, это электричество… Я вспомнил Маргулис с электродом и отдернул руку. Может, забор был обесточен после аварийного отключения ГЭС. А может, это был очередной блеф Выгорайко. Как бы то ни было, сетка была безопасной и преодолимой – пара метров высотой и без колючей проволоки.

Мешком картошки я перевалился за забор. Там меня ждало еще одно шоссе, на этот раз настоящее: с работающими фонарями, без машин. Я вспомнил карту: если идти вдоль дороги направо, то приду к дамбе ГЭС. А там куча полиции, да и вообще тупик. За шоссе – огромный лесной массив. Там я сгину, тем более что снег усилился. Поэтому я зашагал по заметенному асфальту налево. Впрочем, этот путь тоже не сулил ничего хорошего: трасса пролегала посреди густых лесов и болот, вела из города в область, а ближайший съезд в населенный пункт был через тридцать километров. По щекам побежали слезы, и колючий ветер размазал их.

Навстречу мне промчались в сторону дамбы две полицейские машины. Я спрятался за стволом дерева и переждал. Машины уехали, а меня наполнило пронзительное, опьяняющее своей простотой одиночество, подернутое морозной свежестью наступающего декабря. Мы одиноки на атомном уровне, и от того тошно. За всю жизнь мы ни к кому не притрагиваемся по-настоящему: электромагнитное отталкивание атомов этого не позволяет. Наши самые теплые объятия – лишь иллюзия, создаваемая силами Ван-дер-Ваальса. Я зажмурился и услышал, как каждая частичка кричит мне: «Ты один-одинешенек во Вселенной, Семен!»

Я открыл глаза.

Вдоль обочины раскинулась темнота.