Неподходящая

Васька смотрит на меня осуждающе, но спорить не берется. На какое-то время я вообще теряю ее из вида, сосредоточившись на дочери. Камила успокаивается гораздо быстрее меня. Меня же потихоньку догоняет осознание случившегося. Эмоциональный всплеск выжимает меня подчистую. Хочется поскорее домой. В душ и под одеяло.

— Ками, собери формочки, хорошо? Будем ехать домой.

— Уже? Но мы же хотели поесть мороженого! – она тычет пальчиком в небольшое пляжное кафе. Перевожу растерянный взгляд на Василису.

— А я бы выпила чего-нибудь, да покрепче. Дай посмотрю.. – тянется к моему многострадальному носу. – Кажется, перелома нет. Можем попросить льда – приложишь.

— Мамочка, ну пожалуйста! – канючит Ками, молитвенно сложив ручки. Дочери я отказать не могу. Особенно после всего, что ей довелось пережить.

— Ладно. Только недолго.

Сложив наши нехитрые пожитки, мы поднимаемся в кафе и делаем заказ, который отупевший от жары официант уточняет три раза, а потом, один фиг, приносит совсем не то. Свое мороженое и два апероля мы получаем только через двадцать минут, когда я почти решаюсь послать к чертям и это кафе, и такое обслуживание.

Пить я не хотела, но несколько первых глотков уходят, словно в сухую землю. Пружина внутри начинает медленно расслабляться – и это по-настоящему блаженное чувство. Может быть, я даже решусь повторить.

Прикладываюсь к соломке и вдруг вижу знакомую машину, с визгом въезжающую на стоянку. Сердце опускается в пятки.

Перевожу возмущенный взгляд на Ваську. Та ерзает, будто ей стыдно, и немного сползает по стулу.

— Предательница!

Глаза Адама находят меня сразу же. И это не взгляд заботливого мужчины – я вам клянусь! Дистанция между нами стремительно сокращается. И вот он уже закрывает своей массивной фигурой белый свет..

— Добрый день, – в его голосе фонит напряжение.

— Адам! – Ками вскакивает со стула, обнимая Байсарова за ногу. Адам, не сводя с меня глаз, опускается на корточки. Его лицо искажается, когда он видит фингалы на теле Камилы.

— Где болит?

— Нигде, – беспечно пожимает плечами Ками. – Я приняла лекарство, – улыбнувшись, тычет пальчиком в пустую креманку.

— И мама тоже, как я посмотрю.

Я вспыхиваю от того, сколько осуждения в его голосе. Словно.. Не знаю. Словно я, и правда, какая-то непутевая.

— Собирайтесь. Поедем в больницу.

— Думаю, это лишнее, – завожусь я, испытывая самую настоящую злость. Адам подходит ближе. Снимает с моих глаз Васькины солнцезащитные очки и.. присвистывает.

— Я так не думаю.

— Но..

— Тот, кто это сделал, все еще здесь?

Адам сканирует округу цепким колючим взглядом, от которого мне становится не по себе. Он горячий парень, а я не хочу втянуть его в историю, которая запросто может закончиться уголовкой. Спасает ситуацию Васька.

— Нет, Адам Вахидыч. Он сбежал сразу после того, как Лейла его побила.

Адам выпрямляется и, продолжая поглаживать Ками по волосам, косится на меня. И опять нет в этом взгляде ни сочувствия, ни нежности. Только непонятное мне напряжение да колючая злость, от которой я вся сжимаюсь.

— Лейла, собирайся, – настойчивее повторяет он и обращается к Ваське, даже в такой ситуации не растеряв своей галантности: – Вас подвезти?

— Я на колесах.

Адам кивает. Сжав челюсти, снимает со спинки стула мой сарафан на запахе. И со значением мне протягивает. От стыда я готова провалиться сквозь землю! Вот что он обо мне подумает? Сижу побитая, с выпивкой, в одном купальнике.. А-а-а! И пусть он очень и очень скромный, аргументы о том, что мы на пляже, где все так ходят, перестают работать. Я чувствую себя опозоренной и провинившейся, хотя для этого нет причин!

К машине иду, с трудом удерживая спину прямо. Адам отвлекается, чтобы закрепить ремни безопасности на кресле Ками. Я порываюсь сесть к дочери, но отказываюсь от этой идиотской мысли, не желая усугублять.

— Можешь объяснить, почему ты злишься? – не выдерживаю я.

— Я не злюсь, – глухо отвечает Адам. – Я не понимаю, почему ты сама мне не позвонила.

— Ты был занят.

— Ой, да ну?!

— Сам сказал, что вы отмечаете день рождения брата.

Адам осекается. На его щеках выступают желваки, которые даже густая борода не скрывает – это, наверное, плохой знак?

— Правда думаешь, что это все важнее вас с Камилой?

Я чувствую, как щеки вспыхивают. Не от стыда – от невыносимого чувства вины, для которой нет никаких оснований! Разве я виновата в том, что он ни разу еще не сказал, какое место нам отведено в его жизни? Что все происходящее между нами не имеет ни названия, ни какого-то определенного статуса.

— Прости, – выдавливаю я. И.. Черт его дери, он все понимает!

— Окей. Хотя бы расскажи, как это случилось. Со слов твоей подруги, на Ками налетел водный лыжник.

Я не без облегчения киваю. Переплетаю с ним пальцы, лежащие на коробке передач, и рассказываю все как есть.

— Ты была очень храбрая, – обращается Адам к Камиле. Она улыбается. – А мама?

— Она била того дядю лыжей, – шепчет дочка.

Адам хмыкает.

— Почему меня это не удивляет?

Я улыбаюсь сквозь слёзы. В этом вопросе мне чудится восхищение. И все еще злость, да. К тому же ко мне вдруг приходит осознание, что он все.. действительно все ради нас бросил. Пусть я не хотела таких проверок, отрицать, как меня порадовали ее результаты, глупо.

— Как ты объяснил свой внезапный отъезд?

— Делами.

— Вряд ли Вахид тебе поверил.

— Это его проблемы.