Минная гавань

КОМАНДА НА ПОГРУЖЕНИЕ Повесть

За стволами деревьев начали проступать островерхие, выложенные черепицей крыши одноэтажных финских домиков. Тропка вывела Аркадия Заварова на шоссе. И вскоре улица небольшого приморского городка встретила его привычными в этот тихий час звуками и запахами. Где-то за ближним штакетником, утопавшим в зарослях акаций, жалостливо повизгивала пила, чуть подальше дребезжала и всхлипывала колодезная колонка, из которой брали воду. Пахло горьковатым осиновым дымом и копченой салакой.

Аркадий забеспокоился. Копченую рыбу он любил. Тут же сообразил, что надо бы этой копчушкой малость разжиться, а также прихватить в ларьке бутылочку киндзмараули, если его не расхватали еще со вчерашнего завоза.

Возвращаясь со службы домой, он искал способ скоротать сегодняшний ничем не занятый вечер. И способ такой был найден. Нащупав под скомканным носовым платком в кармане пятерку — все, что осталось до следующей получки, — решительно повернул в сторону городского базара. Это был всего лишь маленький дворик, втиснувшийся меж домами и как бы с трудом потеснивший своим небрежно сколоченным забором густую зелень палисадников. В центре его, под навесом из почерневшей дранки, стояло несколько сомкнутых столов, за которыми лениво переговаривались пожилые женщины из соседнего хутора. Они на минутку приумолкли, наметанным глазом оценивая появившегося покупателя, и, определив, что он пришел не ради их молока и творога, продолжили разговор. Особняком от них, с краю прилавка, разместилась со своими цветами и ранней картошкой третья хуторянка. Это была Берта, девушка лет двадцати пяти. За ней, по убеждению Заварова, небезуспешно волочился штурман Гриша Сердюков, с которым Аркадий служил на подводной лодке и делил на берегу холостяцкую комнату.

«И что в ней такого нашел Гришка?» — разочарованно думал Аркадий, когда пытался в своем воображении сравнить эту плоскую сутуловатую девицу в грубошерстной кофте со своим лучшим другом — статным симпатичным парнем. Впрочем, в своих долгих разговорах, нередко тянувшихся за полночь, они составили друг о друге достаточное представление, и Заваров, когда дело касалось женщин, привык относиться к товарищу с философским снисхождением, считая его завзятым волокитой. Аркадий знал Берту постольку, поскольку встречал на базаре, и едва ли ей было известно, что Гриша — его друг. Возможно, поэтому Берта разговаривала с Аркадием без лишних церемоний, как со старым знакомым, и пыталась даже кокетничать.

Подойдя к прилавку, Аркадий пощелкал пальцами, с небрежным видом разглядывая цветы. Берта сразу же как бы очнулась от полусонно-равнодушного состояния, в котором пребывала нарочно для того, чтобы дать почувствовать соседкам все свое равнодушие к ним. Соседки же, в силу каких-то сложных женских отношений, подчеркивали свое невнимание к Берте, принимаясь разговаривать еще увлеченнее и выдавая себя принужденным, злым смехом.

— Что тебе, лейтенант, надо? — спросила девушка, кокетливо стрельнув глазами.

— Что мне надо? — задумчиво пересказал ее слова Аркадий, продолжая разглядывать ведерки с цветами. — Нет ли у тебя горяченькой салаки?

— Где же ты раньше был? — сказала она, изобразив на своем узком, с маленькими губами и холодно-голубыми глазками лице интригующую улыбку.

— Вот именно: где я раньше был… — сказал Аркадий, переведя взгляд на Берту.

Берта истолковала пристальный взгляд, каким рассматривал ее Аркадий, по-своему: поправила льняные, распущенные по плечам волосы и улыбнулась теплее.

— Салаки завтра принесу. Приходи.

— Завтра у меня аппетит пропадет, — съехидничал Аркадий и, щелкнув пальцами по козырьку, лихо сдвинул мичманку на затылок. «Уж не хочешь ли, чтобы я назначил тебе рандеву?..» — с откровенным самодовольством подумал он. Словно угадав намерение лейтенанта, Берта дерзко прищурилась и чуть повела плечами, завлекающе намекая, — мол, стоит мне только захотеть… И все-таки не могла скрыть во взгляде не холодность, а свое женское превосходство над ним. Аркадий нахмурился, чтобы спрятать смущение. Раскрылось нечто совсем иное, чего он раньше не замечал в этой девушке: показалось, что Берта именно с ним держит себя как-то неестественно — улыбается именно тогда, когда этого ей делать совсем не хочется, и даже подчеркнуто любезной старается быть вопреки собственному желанию. Аркадий терялся в догадках: зачем Берте понадобилось заигрывать с ним? И тем не менее приятно убеждался, что такая двусмысленность их отношений льстит его мужскому самолюбию.

Как солидный покупатель, которому не годится отходить от прилавка с пустыми руками, он спросил цветов. Берта с деланным раздражением, как показалось Аркадию, выдернула из ведерка несколько свежих темно-малиновых гвоздик и, обернув газетой, подала их. Когда он протянул пятерку, чтобы расплатиться, она решительно оттолкнула его руку.

Аркадий, не торопясь, шагал по тротуару, вымощенному плитняком, и никак не мог избавиться от смущенной улыбки, появлявшейся всякий раз, как только навстречу попадались знакомые матросы или офицеры. Нести букет у всех на виду было неловко и радостно, точно ему дали подержать грудного ребенка. Цветы он любил, хотя никогда и никому дарить их не приходилось. Они заставляли приятно воображать, что где-то в условленном месте его ждет необыкновенно красивая женщина, а он умышленно не торопится, чтобы заставить ее немного поволноваться. Этой женщиной могла бы стать все та же, по его понятиям, загадочная и обворожительная Роксана Владимировна, медсестра из городской больницы, с которой ему никак не удавалось познакомиться. Но мечты оставались мечтами. Он пытался уверить себя в том, что не любит ее. Аркадий находил ее слишком неприступной, чтобы, увлекшись всерьез, попытаться найти хоть какой-то повод для сближения. «Да и ни к чему это, — размышлял Аркадий, — поклонников у нее и без меня хватает, а быть при ней в роли влюбленного юнца, если не клоуна, — перспектива не для меня. И ведь нрав был великий Гете, говоря: «Когда я смотрю на прекрасную женщину, то наслаждаюсь куда больше, чем дурак, обладающий ею…»