Минная гавань

Строй двинулся, и тотчас всплеснулся над ним высокий сильный голос запевалы:

Затем вплелись еще два голоса, как бы подзадоривая, и вот уже грянул всей мощью матросский строй:

Набрав силу, будто напруженный ветром парус, украшенная молодецким задорным посвистом, песня придавала морякам общее согласное движение, бодрила в сплачивала их.

Ледорубов с Неткачевым шли позади строя.

— Вот видите, — сказал Захар, отирая платком вспотевшую шею и кивая на моряков, — полдела сделано: почувствовали морячки соленый вкус победы. С этого и надо начинать.

— Это они победили, а мы с вами вроде как проиграли, — Василий Харитонович удрученно покачал головой. — Зря вот Лещихина обидели.

Захар в ответ лишь махнул рукой, — мол, опять об одном и том же, и как не надоест.

— Что же, по-вашему, выходит? Я должен был в чем-то убеждать его, когда надо было брать на себя инициативу, действовать?!

— Но и так тоже нельзя. Дело тут не в самом Лещихине. Куда важнее, как это оценят остальные.

— Нормально. — Захар с упрямой веселостью тряхнул головой. — Слышите, какими соловьями заливаются наши ребятишки? А ведь проигравшие так петь не могут. Все начинается именно с такой вот запевки.

— Захар Никитич, — Неткачев доверительно тронул помощника за локоть. — Я убежден в том, что по отношению к матросам мы с вами не имеем права к кому бы то ни было из них на личную неприязнь. Это же, в сущности, совсем еще молодые ребята, вчерашние школьники. И так легко, знаете ли, разрушить в их умах и сердцах понятие о справедливости… Я вот, например, считаю себя в какой-то степени не только замполитом, но и классным руководителем, который обязан раскрывать ребятам глаза на мир, объяснять им многое из того, что преподносит наша быстротечная жизнь. Вот почему Лещихин волнует меня не меньше, чем все остальные матросы.

— Грех не велик. Ну, турнул я с площадки этого Лещихина, так не со зла же! Да ведь он и вправду путался под ногами, только мешал всем своей бестолковщиной. А там, на площадке, не просто нужна была победа: чувство единения, общности цели — вот что важнее.

— Простите, но ведь это все немыслимо без симпатий и привязанностей отдельных людей друг к другу. И я не убежден, что, разрушая в данном случае нечто частное, можно сохранить единое целое — это самое единение, как вы говорите.

Ледорубов примирительно улыбнулся:

— Вот видите, уже спорим. Значит, начинаем искать истину, которая лежит где-то в скрещении всех наших доводов. Вот вам и начало общесогласованного движения.

— А действительно, — согласился замполит. — Для начала не так уж и плохо.

Вечером тральщик подходил к базе. Берег наплывал, увеличиваясь и проясняясь. Резче выделялись очертания знакомых причалов, домов, деревьев. Стали видны мчавшиеся по шоссе машины и даже фигурки людей, стоявших на гранитных волноломах с удочками.

Семен подумал, что его сын, возможно, заметил из окна их квартиры подходивший к берегу корабль и теперь мчится со всех ног к прибрежному валуну, где он любил терпеливо поджидать отца. Командир поднес к глазам сильный, десятикратный, бинокль и заскользил взглядом по береговой черте. В объективах промелькнула причальная стенка, бледно-серые корпуса ошвартованных кораблей. Вот и ограждавший территорию гавани высокий деревянный забор, неподалеку от которого, у самого уреза воды, выступал огромный валун. На нем Пугачев ясно различил маленького человечка. Тот сидел, поджав ножки и уткнувшись подбородком в коленки. Это был его Кирюшка. Семен протянул Захару бинокль, как бы приглашая разделить вместе с ним отцовскую радость.

— И верно, он, — улыбнулся Ледорубов.

Захар продолжал разглядывать в бинокль берег, надеясь где-нибудь поблизости увидеть Ирину. Но ее не было. Кирюшка, видимо, пришел один.

«Странно, что ее нет…» — подумал Захар и спросил:

— Как же Ирина отпускает его на берег? Не боится, что в воду с этой каменюги свалится?

— Моряцкий сын, — спокойно ответил Семен, — чего ж ему воды бояться. — А сам украдкой вздохнул: Ирина никогда его не встречала. У них это не было заведено.

Тральщик подошел к пирсу. Матросы закрепили на кнехтах швартовые концы и подали на берег сходню.

Сойдя с борта, Пугачев направился к будке вахтенного по пирсу, где висел внутренний телефон. Набрав нужный номер, соединился с оперативным дежурным, доложил ему о прибытии корабля в базу.

Оставив за себя старшим на корабле Захара Ледорубова, Семен отправился домой. Выйдя за ворота гавани, Пугачев повернул к берегу.

Кирюшка не сразу заметил отца. Одетый в теплое серенькое пальтецо, в голубой вязаной шапочке, он сосредоточенно кидал в воду камешки. Не доходя нескольких шагов до валуна, Пугачев остановился, с нежностью глядя на сына. Взрослея, Кирюшка больше льнул к отцу и этим нередко вызывал у Ирины ревность. Она упрекала Семена, что он балует Кирюшку, что слишком рано позволяет ему быть самостоятельным. «Ничего, — говорил на это Семен, — я в его возрасте две козы самостоятельно пас. Паренек толковый у нас, понимает что к чему».

Сравнивая себя с Кирюшкой, Семен с удовлетворением убеждался, что его сын растет более развитым, серьезным — не таким, каким в этом возрасте был он сам. Особенно льстило его отцовскому самолюбию, что лицом Кирюшка более похож на свою красивую мать. Сам же Семен считал себя человеком не слишком привлекательным: нос на рябоватом лице слегка приплюснут и крупноват, могучий подбородок выступает вперед, уши оттопырены. Насколько помнил, у них в пугачевском роду никто красотой не славился. А у Кирюшки были материны, большие, ясные, глазищи — они-то и придавали малышу неповторимую теплоту очарования, каким обладала его мать. И Семен иногда даже смущался, когда сын в упор глядел на него. Казалось, это смотрит сама Ирина…