Страница 83 из 117
— Почему флаги Корвейских висят криво? — спросила она, указывая на ряд штандартов, развевавшихся над трибунами.
— Ветер, миледи, — ответил распорядитель, вытирая лоб. — Мы поправляли их трижды, но ветер с моря...
— Поправьте в четвёртый раз, — отрезала Изольда. — И добавьте золотых лент.
Лианна, — она повернулась к падчерице, — как тебе кажется: золотые ленты или серебряные?
Лианна, погружённая в свои мысли, вздрогнула от неожиданного вопроса.
— Золотые, — ответила она машинально. — Они лучше сочетаются с гербом.
— Согласна, — кивнула Изольда. — Золотые. Распорядитесь.
Они прошли вдоль трибун. Рабочие расступались перед ними, кланяясь и прижимая шапки к груди. Лианна провела рукой по деревянным перилам — гладким, отполированным сотнями рук за время турнира. Она помнила, как сидела здесь всего несколько дней назад, с замиранием сердца следя за чёрным рыцарем. Тогда она ещё не знала, кто скрывается под шлемом. Тогда всё было проще. Тогда у неё ещё была надежда.
— Ложа для семьи, — произнесла Изольда, останавливаясь напротив центральной трибуны. — Здесь поставим кресла для Седрика и Розалин. Рядом — для меня. Для тебя — крайнее слева. Ты будешь сидеть ближе всех к арене.
— Чтобы все видели моё лицо, когда объявят победителя? — спросила Лианна с горькой усмешкой.
— Именно, — ответила Изольда, и в её голосе не было ни капли сочувствия. — Ты — невеста победителя. Твой долг — выглядеть счастливой. Кто бы ни победил.
Лианна посмотрела на свежевыкрашенные перила, на флаги, трепетавшие на ветру, на песок арены, разровнённый граблями. Скоро по этому песку пройдут двое мужчин. Скоро один из них падёт.
— Ты когда-нибудь любила, Изольда? — спросила она вдруг, не глядя на мачеху.
Вопрос повис в воздухе. Изольда долго молчала, и Лианна уже думала, что она не ответит.
— Любила, — произнесла она наконец. Голос её, обычно холодный и резкий, стал тише. — Давно. Ещё до твоего отца. Он был... не из тех, на ком женятся. — Она помолчала. — Любовь — это не то, что ты думаешь, Лианна. Это не сказки, не баллады, не поединки. Это тяжёлый труд. Это компромисс. Это умение просыпаться каждое утро рядом с человеком и не желать ему смерти.
— И ты научилась этому? — спросила Лианна.
— Я научилась выживать, — ответила Изольда. — А это почти одно и то же.
Она повернулась и пошла дальше, оставив Лианну стоять у перил. Ветер трепал её лиловый шарф, и он развевался, как знамя. Лианна смотрела ей вслед и думала о том, что, возможно, впервые за много лет она увидела в мачехе что-то человеческое. Что-то, что та так тщательно прятала.
— Миледи? — раздался голос за спиной.
Лианна обернулась. Перед ней стоял молодой паренёк, один из слуг распорядителя, с ворохом золотых лент в руках.
— Куда прикажете их повесить?
— Вдоль перил ложи, — ответила она. — И на ворота, через которые будут выходить участники. Пусть будет красиво.
— Будет сделано, миледи. — Паренёк поклонился и убежал.
Лианна ещё раз оглядела ристалище. Солнце наконец пробилось сквозь тучи, и его лучи заиграли на мокрой траве, на флагах, на золотых лентах, которые слуги уже начали развешивать. Всё было готово. Завтра начнут собираться зрители. И её судьба, висевшая на волоске все эти дни, наконец решится.
На следующий день народ стекался к ристалищу, как река в половодье. Задолго до назначенного часа первые зрители уже занимали места на деревянных трибунах: крестьяне в грубых шерстяных плащах, ремесленники в кожаных фартуках, ещё не успевших остыть после утренней работы, рыбаки, от которых за версту пахло солью и морем. Они рассаживались на верхних скамьях, куда пускали всех без разбора, и переговаривались вполголоса, поглядывая на пустую пока арену.
Нижние ряды, отведённые для знати, пока пустовали — благородные господа предпочитали прибывать позже, когда основная толпа уже рассядется и не будет мешать.
Вдоль ограды ристалища, на утоптанной траве, раскинулся стихийный рынок. Торговцы разложили свой товар кто на прилавках, сколоченных на скорую руку, кто прямо на телегах, служивших им и лавкой, и складом. Булочник, толстый и краснолицый, выкрикивал названия своих изделий, и от его лотка поднимался пар: «Свежие пироги с мясом! С луком, с перцем! Горячие, только из печи!» Рядом торговка в белом переднике раскладывала на доске головки сыра, истекающие маслом, и кувшины с молоком. Чуть поодаль оружейник развесил на крючьях мечи и кинжалы, и они позвякивали на ветру, как странная музыка.
Детишки шныряли между телегами, подбирая рассыпанные орехи и оброненные монетки. Собаки, увязавшиеся за хозяевами, лаяли друг на друга и путались под ногами. Где-то играла флейта, и её пронзительная, весёлая мелодия перекрывала гомон толпы.
Солнце наконец пробило серую пелену облаков и залило луг бледным золотом. Ветер с моря стих, будто и он решил не мешать предстоящему зрелищу. Флаги на трибунах — ворон Корвейских, сокол Торнхиллов, скрещённые дубовые ветви Лонгдейлов и серебряный волк Верлорна — развевались лениво, словно дышали в такт ожиданию.
К полудню трибуны были забиты до отказа. Люди стояли в проходах, сидели на чужих коленях, взбирались на ограду, рискуя свалиться. Воздух звенел от напряжения — того особенного, какое бывает только перед большими событиями.
И вот наконец в ложе для хозяев показались они.
Первым вошёл Седрик — в парадном камзоле из тёмно-синего бархата, расшитом серебром, с фамильным перстнем на пальце. Он держался прямо, даже надменно, и его лицо выражало ту особую, ленивую уверенность, которая так бесила Лианну. За ним следовала Розалин в платье цвета морской волны — том самом, что было на ней в день помолвки. Она то и дело бросала на мужа тревожные взгляды, но молчала. Изольда, в своём неизменном лиловом бархате, заняла место по правую руку от пасынка.
И наконец — Лианна.
Она вошла последней, и по толпе пробежал шёпот. На ней было платье цвета нежной зелени — тот самый шёлк, что она надевала на пир после турнира. Серебряная тесьма по подолу, серебряный обруч с сапфиром в волосах, бледное, сосредоточенное лицо. Она не улыбалась. Она не смотрела по сторонам. Она заняла своё место — крайнее слева, ближе всех к арене, — и замерла.
Седрик поднялся. Его голос, усиленный рупором герольда, разнёсся над притихшей толпой.