Зверь в моем замке

Глава 21.

Глава 21.

На следующее утро семья собралась в малой гостиной. Это была небольшая, но уютная комната в восточном крыле замка, которую покойная леди Элинор когда-то отделала с особой любовью. Стены здесь были обшиты дубовыми панелями, потемневшими от времени, но всё ещё хранившими слабый запах лимонного масла, которым их натирали каждую весну. В камине, сложенном из дикого камня, весело потрескивал огонь, и его пламя отражалось в начищенной меди каминной решётки. На окнах висели плотные бордовые шторы, перехваченные золотыми шнурами, а подоконник украшали горшки с поздними розами — последними, что ещё цвели в замковом саду.

Стол был накрыт скромнее, чем в главном зале: белая скатерть с вышивкой по краю, плетёная корзина со свежим хлебом, маслёнка в виде лежащего льва, глиняные кружки с горячим травяным отваром и блюдо с ломтями холодной оленины, оставшейся от ужина. Пахло корицей, печёным тестом и осенней сыростью, которую не мог до конца прогнать даже жарко натопленный камин.

За столом сидели Изольда, Седрик, Розалин и Лианна. Лианна вертела в пальцах ложку. Есть не хотелось. В груди с самого пробуждения клубилась тревога — густая, вязкая, как туман за окном.

Первой заговорила Изольда. Она сидела во главе стола — место, которое обычно занимал граф, — и выглядела так, будто не спала всю ночь. Её лицо, обычно безупречно напудренное, сегодня было бледным, а под глазами залегли тёмные круги. Но голос её, когда она заговорила, был, как всегда, спокойным и твёрдым.

— Лекарь осмотрел графа сегодня утром, — произнесла она, ставя чашку на блюдце. Раздался тонкий звон фарфора. — Раны серьёзные: вепрь пропорол ему бок и повредил плечо. Но мэтр Корвин говорит, что угрозы для жизни нет. Граф выживет. — Она сделала паузу и обвела взглядом сидящих за столом. — Однако он слишком слаб, чтобы принимать решения и вести дела. Лекарь настаивает на полном покое. Никаких дел, никаких посетителей. По крайней мере, в ближайшие месяцы.

Седрик откинулся на спинку стула. Под ним скрипнуло дерево — стул был старым, ещё отцовским. На лице Седрика медленно проступало выражение, которое Лианна слишком хорошо знала: смесь гордости и предвкушения. Так он выглядел в детстве, когда ему впервые дали подержать настоящий меч.

— Значит, теперь решения принимаю я, — произнёс он. Это был не вопрос. Утверждение.

Изольда кивнула. Ложка в пальцах Лианны замерла.

— Твой отец ещё не пришёл в себя, — продолжала Изольда. — Он то спит, то бредит. Лекарь говорит, что это пройдёт, жар спадёт. Но пока... да, Седрик. Тебе придётся взять дела в свои руки. Ты — наследник. Это твоя обязанность.

— И я исполню её, — ответил Седрик. Он потянулся к блюду с олениной, взял ломоть и откусил с таким видом, будто только что завоевал трон. — Что касается поединка — он не откладывается. Принц и Гарет будут драться завтра в полдень, как и договаривались.

Лианна резко подняла голову.

— Завтра? — вырвалось у неё. — Отец при смерти, а ты хочешь устроить поединок?

— Отец не при смерти, — холодно поправил Седрик. — Ты слышала Изольду: он поправится. А поединок — дело чести. Я не собираюсь нарушать слово, данное отцом. Если я отменю бой, принц Верлорна сочтёт это оскорблением. Ты хочешь войны?

— Я хочу, чтобы ты проявил уважение, — ответила Лианна. — Хотя бы сделал вид, что тебе не всё равно.

Седрик усмехнулся и отпил из кружки.

— О, мне не всё равно, сестрица. Очень не всё равно. Именно поэтому поединок состоится. — Он поставил кружку и вытер губы. — Я, как новый граф — пусть и временный, — должен показать, что дом Корвейских держит слово. Что мы не прячемся за спинами и не отменяем договорённостей из-за несчастного случая. Принц и Гарет будут драться. А ты, Лианна, будешь сидеть в ложе и улыбаться. Как подобает невесте победителя.

Лианна сжала ложку так, что костяшки побелели. Ей хотелось швырнуть эту ложку в брата — прямо в его самодовольное лицо. Но она сдержалась. Сделала глубокий вдох. Выдох. И сказала ровным голосом:

— Хорошо. Я буду в ложе. Но улыбаться я не стану. Даже ради тебя.

— Это мы ещё посмотрим, — бросил Седрик и снова откусил оленины.

Розалин, сидевшая рядом с мужем, положила ладонь на его руку — мягко, но настойчиво.

— Может быть, не стоит давить на Лианну? — произнесла она тихо. — Ей и так тяжело. Она провела ночь без сна, волновалась за отца. Поединок — это страшно. Даже для зрителей.

Седрик посмотрел на жену. Что-то в его взгляде смягчилось — на мгновение.

— Я не давлю, — ответил он. — Я просто делаю то, что должен. Ради семьи. Ради всех нас. — Он повернулся к Лианне. — Ты поймёшь это когда-нибудь. А пока — доедай завтрак. И приведи себя в порядок. Вы проследите с Изольдой за организацией поединка на ристалище.

Изольда одобрительно кивнула. Лианна ничего не ответила. Она отодвинула тарелку с нетронутой кашей и поднялась.

— Я помогу с организацией, — сказала она и вышла из гостиной, не попрощавшись.

После завтрака Изольда и Лианна вышли из замка, чтобы проследить за подготовкой ристалища. Утро было холодным и ветреным — с моря дул пронизывающий бриз, от которого слёзы наворачивались на глаза, а кожа становилась шершавой, как наждак. Небо висело низко, серое, как старое олово, и лишь у горизонта светлело узкой полоской, обещая, что к полудню, возможно, выглянет солнце.

Они шли по тропе, спускавшейся от замка к лугу. Лианна куталась в тяжёлый шерстяной плащ, подбитый мехом, — тот самый, что когда-то принадлежал матери. Изольда шагала рядом, прямая, как копьё, в своём неизменном лиловом бархате и лисьей накидке. Её каблуки оставляли в мокрой траве глубокие следы, которые тут же заполнялись водой. Обе молчали. Говорить было не о чем — каждая думала о своём.

Ристалище, ещё вчера пустовавшее, теперь гудело, как улей. Плотники, согнанные со всей округи, заканчивали последние приготовления: укрепляли ограду из заострённых дубовых брёвен, проверяли трибуны, прибивали расшатавшиеся доски. Стук молотков разносился над лугом, смешиваясь с криками рабочих и ржанием лошадей, которых конюхи проводили мимо к временным стойлам. В воздухе пахло свежими опилками, сырой землёй и дымом костров, на которых слуги грели воду для чая.

— Быстрее! — кричал главный распорядитель, сухонький человечек с зажатым под мышкой свитком. Я хочу, чтобы каждая доска была прибита, каждая скамья вытерта, каждый флаг расправлен!

Изольда остановилась у края арены и оглядела ристалище придирчивым взглядом. Её глаза, холодные и цепкие, отмечали каждую деталь.