Страница 59 из 117
Глава 15.
Глава 15.
Утро после помолвки выдалось таким, какие бывают только в октябре, когда осень уже не ранняя, но ещё и не поздняя, а та самая — звенящая, прозрачная, с привкусом близкой зимы на языке. Небо, затянутое плотной пеленой облаков, висело так низко, что, казалось, протяни руку — и коснёшься его серой, влажной шерсти. Облака не плыли — они лежали на вершинах холмов, как усталые звери, и время от времени роняли на землю мелкую, почти невидимую морось, от которой кожа становилась влажной, а волосы завивались в тугие кольца.
Воздух был холодным — таким, что первый вдох обжигал ноздри и проникал глубоко в лёгкие, прогоняя остатки сна. Но в этом холоде не было враждебности. Он бодрил, как глоток ключевой воды, как первый снег, выпавший на мёрзлую землю, как обещание того, что мир ещё жив и будет жить. Ветер, лёгкий и порывистый, приносил с собой запахи, от которых кружилась голова: влажная земля, только что проснувшаяся после ночного тумана; прелая листва, устилавшая подножия дубов золотым и багряным ковром; и далёкий, едва уловимый дым костров, которые слуги разожгли на краю леса ещё затемно. Этот дым был не горьким, не едким, а тёплым и уютным — он обещал жаровни, горячее вино и долгие разговоры под шум ветра.
Где-то вдалеке, за холмами, прокричала сойка, и её крик, резкий и одинокий, эхом разнёсся над пустошами. Ему ответила другая — из леса, — и на мгновение их перекличка повисла в воздухе, как вопрос без ответа. А потом снова стало тихо. Только ветер шелестел в кронах дубов, да где-то в лагере переговаривались слуги, и их голоса звучали приглушённо, словно сам воздух, густой от влаги, смягчал все звуки.
Если закрыть глаза, можно было почувствовать всё это разом: холод на щеках, запах дыма и листвы, шершавую кору дерева под пальцами, влажную траву под ногами. И понять: вот она, осень. Настоящая. Та, что приходит не по календарю, а по велению сердца.
Охота была задумана графом Эдмундом как мужское развлечение — но дамам тоже нашлось дело. Для них устроили прогулку к водопадам, что прятались в глубине леса, и пикник на поляне. Самые смелые из женщин — Розалин и ещё две молодые баронессы — предпочли ехать верхом, и теперь гарцевали на лошадях рядом с мужчинами, вызывая одобрительные возгласы и завистливые взгляды тех, кто остался в повозках. Лианна, недолго думая, присоединилась к всадницам: Снежинка, отдохнувшая за ночь, радостно всхрапнула и запросилась в галоп. Изольда, разумеется, осталась в повозке — она считала верховую езду уделом простолюдинок, а себя — слишком знатной дамой, чтобы трястись в седле. Элис умоляла отца отпустить её верхом, но леди Маргарет была непреклонна: «Ты ещё ребёнок. Успеешь наскакаться, когда подрастёшь».
— Я не ребёнок! — возмущалась Элис, сидя в повозке и скрестив руки на груди. — Мне уже пятнадцать!
— Вот именно, — ответила мать. — Ещё слишком мала, чтобы свернуть себе шею.
Кавалькада двинулась через холмы к лесу. Впереди ехали графы — Корвейский и Эдмунд, — за ними Седрик с Розалин, потом гости: бароны, рыцари, лорд Альрик со своей свитой. Послы-северяне тоже были здесь. Слуги с собаками замыкали шествие. Гончие, почуявшие близость леса, рвались с поводков, заливаясь хриплым, азартным лаем.
На опушке леса, у подножия старого дуба, чьи ветви простирались над землёй, как руки древнего великана, раскинулся охотничий лагерь. Два больших шатра из плотного, пропитанного воском сукна высились рядом, и их полотнища, серые, с вышитыми золотыми соколами Торнхиллов, хлопали на ветру, как гигантские крылья неведомых птиц, готовых вот-вот сорваться с места и улететь в холмы.
Внутри гостевого шатра царил полумрак, разбавленный мерцанием жаровен. Их кованые чаши, полные раскалённых углей, стояли по углам, и угли эти дышали алым, как сердца неведомых подземных существ. Походные столы, покрытые белыми льняными скатертями, ломились от закусок, достойных королевского приёма: холодная оленина, нарезанная тонкими, почти прозрачными ломтями; запечённые в тесте перепела, ещё хранившие тепло печи; сырные головы, истекающие маслом; корзины с яблоками и поздними грушами; свежий хлеб с хрустящей коркой; и серебряные кувшины с подогретым пряным вином, от которого поднимался пар, пахнущий корицей, гвоздикой и апельсиновой цедрой. Для тех, кто предпочитал что-то покрепче, слуги выставили бутыли с элем и графины с гномьим самогоном.
Рядом с шатрами, на открытом воздухе, был разведён большой костёр. Его пламя, жадное и яркое, плясало над грудой дубовых поленьев, разбрасывая снопы искр, которые уносились в серое небо и гасли там, как падающие звёзды. Над костром, на массивном железном вертеле, который с трудом поворачивали двое слуг, поджаривалась туша молодого кабанчика. Его кожа уже покрылась золотистой корочкой, и с неё капал жир, шипя на углях. Запах жареного мяса, смешанный с дымом и осенней свежестью, разносился по всей опушке, дразня аппетит даже тех, кто только что позавтракал.
Позади шатров, на длинных привязях, держали собак. Гончие — крупные, поджарые, с лоснящейся шерстью и умными, азартными глазами — рвались с поводков. Они чуяли дичь, и их нетерпение передавалось людям. Псари, крепкие мужчины в кожаных куртках, с трудом удерживали свору, покрикивая на самых ретивых. Чуть поодаль, на специальных насестах, сидели ловчие птицы — соколы и кречеты. Их глаза, холодные и надменные, смотрели на мир с тем же выражением, что и у их хозяев-аристократов. Птицы были в клобучках — маленьких кожаных шапочках, закрывающих им глаза, — и время от времени встряхивали крыльями, звеня бубенцами на лапках. Сокольничий, высокий старик с обветренным лицом, стоял рядом и тихо разговаривал с птицами, как с равными.
Граф Эдмунд, в охотничьем камзоле из толстой кожи, отороченном лисьим мехом, стоял у костра и раздавал последние указания. Его голос гремел над поляной, перекрывая шум ветра и лай собак:
— Егеря, берите гончих и идите к восточному оврагу — там, говорят, видели оленя-шестилетку с такими рогами, что корона позавидует! Сокольничий, готовь кречетов — леди Маргарет желает поохотиться с птицей. Дамам, которые не охотятся, — прогулка к водопадам, слуги покажут дорогу! И помните: мы здесь не ради добычи, а ради удовольствия. Кто хочет мяса — пусть идёт на кухню!