Страница 57 из 117
Епископ кивнул и взял с алтаря кольцо — простое, серебряное, с выгравированным на внутренней стороне гербом Торнхиллов. Он подал его Седрику.
— Надень это кольцо на палец твоей невесты в знак твоего обещания. Ибо кольцо — это круг, не имеющий конца, и такова же должна быть твоя верность.
Седрик взял руку Розалин — осторожно, почти благоговейно — и надел кольцо на её безымянный палец. Оно село идеально.
— Я принимаю это кольцо, — произнесла Розалин, и её голос дрогнул лишь на мгновение, — в знак твоего обещания. И в ответ я даю тебе своё.
Она взяла с алтаря второе кольцо — золотое, с гербом Корвейских, — и надела его на палец Седрика. Её пальцы слегка дрожали, но движения были точными и уверенными.
— Я принимаю это кольцо, — сказал Седрик, и его голос прозвучал мягче, чем обычно, — в знак твоего обещания.
Епископ возложил руки на их склонённые головы и произнёс:
— Да благословит Господь ваш союз. Да будет ожидание ваше исполнено надежды, а будущий брак — радости. Идите с миром и храните друг друга.
Он отступил на шаг и добавил, уже громче:
— Пред Богом и людьми объявляю вас помолвленными!
Зал взорвался аплодисментами. Граф Эдмунд, не сдерживая слёз, хлопал громче всех. Леди Маргарет улыбалась, прижимая платок к глазам. Изольда сияла — наконец-то всё прошло так, как она задумала. Седрик и Розалин стояли у алтаря, держась за руки, и смотрели друг на друга с тем особенным выражением, какое бывает только у тех, кто только что переступил порог между «я» и «мы».
Лианна смотрела на них и думала о том, как странно устроена жизнь. Её брат, которого она знала только как грубого, алчного и насмешливого человека, сейчас выглядел почти счастливым. Почти влюблённым. И это давало ей надежду. Если Седрик смог измениться — может быть, и она сможет? Может быть, когда-нибудь и её сердце отпустит прошлое?
Она перевела взгляд на гостей и вдруг встретилась глазами с оборотнем. Он смотрел на неё — пристально, но не враждебно. Скорее, с каким-то странным, печальным узнаванием. Она отвела взгляд.
Церемония закончилась. Гости потянулись в пиршественный зал. Впереди были тосты, танцы и долгий, шумный пир.
Пиршественный зал Торнхилла сиял. Сотни свечей в тяжёлых бронзовых канделябрах заливали его тёплым золотистым светом, и их пламя дробилось в хрустальных подвесках люстр, рассыпаясь по стенам цветными бликами. Стены были задрапированы алыми и золотыми тканями — цветами двух домов, — а вдоль них выстроились слуги в праздничных ливреях, готовые в любой момент наполнить кубки и сменить блюда. В огромном камине, сложенном из дикого камня, пылал огонь, и его жар смешивался с ароматами жареного мяса, пряностей и свежей выпечки.
Длинные дубовые столы, расставленные буквой «П», ломились от яств. В центре, на возвышении, стоял стол для новобрачных и их семей, покрытый белой скатертью с золотым шитьём. Перед каждым гостем лежали приборы: нож с костяной рукоятью, двузубая вилка и оловянная ложка, начищенная до блеска. Серебряные солонки в виде крошечных башенок и кубки с выгравированными гербами двух семей довершали убранство.
А еды было столько, что столы буквально стонали под её тяжестью. В центре, на огромном овальном блюде, покоились три жареных лебедя, украшенных собственными перьями, — их длинные шеи были изогнуты, а клювы позолочены. Рядом высился запечённый целиком кабан, истекающий соком и окружённый гирляндами из печёных овощей. На серебряных подносах громоздились пироги — с дичью, с рыбой, с голубятиной, с сыром и зеленью, — каждый размером с доброе колесо. Заливное из перепелов переливалось в свете свечей, как драгоценный камень. Копчёные окорока, нарезанные тонкими ломтями, лежали веером на деревянных досках. Сырные головы — молодые и выдержанные, с плесенью и без — высились в окружении винограда, инжира и засахаренных орехов. Отдельный стол был отведён под сладости: марципановые фигурки в виде соколов и воронов, заварные пирожные с кремом, медовые соты, истекающие золотым нектаром, и огромный трёхъярусный торт, увенчанный сахарными голубками, которых так просила Элис.
Напитки лились рекой. Светлый и тёмный эль, привезённый Корвейскими, соседствовал с южными винами — красным, терпким, и белым, сладковатым. В серебряных кувшинах дымился пряный сидр с корицей и гвоздикой. А для тех, кто предпочитал что-то покрепче, слуги разливали гномий самогон — прозрачный, как слеза, и обжигающий, как драконье пламя.
Музыканты на галерее играли не переставая. Лютни, виолы, флейты и барабаны сплетались в живую, искрящуюся мелодию, которая то взмывала под своды зала, то затихала до шёпота. Временами к ним присоединялся певец — молодой человек с высоким, чистым голосом, — и тогда над столами плыли баллады о древних героях, о любви и разлуке, о битвах и победах.
— Споём вместе! — крикнул кто-то из гостей, и зал подхватил припев. Даже те, кто не знал слов, качали в такт кубками, и вино выплёскивалось на скатерти алыми пятнами.
Когда музыканты заиграли быстрый танец, гости начали подниматься из-за столов. Седрик первым вывел в круг Розалин. Она раскраснелась от вина и всеобщего внимания, но двигалась легко, и её платье цвета морской волны развевалось, как парус. Седрик вёл её уверенно, и они кружились, не сводя друг с друга глаз. Глядя на них, трудно было поверить, что этот брак начинался как политический договор.
Элис, заметив, что Лианна сидит одна, тут же подскочила к ней.
— Хватит скучать! — воскликнула она, хватая её за руку. — Идём танцевать!
— Я не очень...
— Никаких «не очень»! Это помолвка моей сестры, и я не позволю тебе просидеть весь вечер в углу!
Она вытянула Лианну в круг, и та, смеясь, подчинилась. Танец был быстрым и простым: шаг вперёд, шаг назад, поворот, хлопок в ладоши. Лианна, сама того не ожидая, увлеклась. Элис кружилась вокруг неё, её ленты развевались, веснушки сияли, и она была похожа на солнечный зайчик, случайно залетевший в зал.
— Видишь? — крикнула она сквозь музыку. — А ты не хотела!
Когда танец закончился, Лианна, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, хотела вернуться за стол, но дорогу ей преградил молодой человек. Он был высок, светловолос, с правильными чертами лица и открытой, чуть застенчивой улыбкой. Одет он был добротно, но без излишней роскоши — в тёмно-зелёный камзол с серебряными пуговицами, — и держался с достоинством, хотя в глазах его читалась некоторая неловкость.