Зверь в моем замке

Глава 2.

Глава 2.

Свеча догорела до половины, когда Лианна наконец откинулась на подушки и закрыла глаза. Разговор с Эльзой оставил неприятный осадок — не из-за дерзости служанки, а из-за того, что теперь приходилось лгать даже тем, кто желал ей добра. Она не умела лгать. Это искусство давалось ей с трудом, как даётся чтение на чужом языке: слова вроде понятны, но губы запинаются, а глаза невольно отводятся в сторону. К счастью, Эльза была не из тех, кто станет допытываться.

За окном шумело море. Этот звук Лианна знала с колыбели — мерный, тяжёлый, как дыхание спящего великана. Волны бились о скалы внизу, и в их ритме было что-то гипнотическое. Она закрыла глаза, позволив этому ритму убаюкать себя, и сама не заметила, как провалилась в сон.

Сон пришёл не сразу. Сперва была просто темнота — тёплая, обволакивающая, как старое одеяло. Но потом темнота расступилась, и Лианна оказалась в огромном зале, каких никогда не видела наяву.

Своды уходили ввысь на высоту пяти, а может, и десяти человеческих ростов, и там, где у обычного здания была бы крыша из камня или дерева, распахивалось бездонное ночное небо. Оно было не просто чёрным — оно казалось живым, бархатным, усеянным мириадами звёзд, которые мерцали не холодным, далёким светом, а тёплым, почти осязаемым сиянием. Некоторые звёзды были так близко, что, казалось, протяни руку — и сорвёшь одну, как спелую ягоду с ветки. Другие плыли медленно, величественно, словно небесные корабли в бескрайнем море вечности. А посреди этого звёздного хоровода висела луна — полная, огромная, налитая серебром до краёв, — и свет её лился в зал отвесно, как водопад расплавленного металла.

Колонны, подпиравшие своды, были не творением рук человеческих, а живыми деревьями. Их стволы — в три обхвата каждый — уходили в каменный пол могучими корнями, которые, словно вены на старческой руке, проступали сквозь плиты и тянулись дальше, вглубь, к самому сердцу земли. Кора на стволах не была мёртвой — она дышала, пульсировала, источала мягкое золотисто-зелёное свечение, похожее на свет сотен светлячков, заключённых в древесную плоть. Если присмотреться, можно было разглядеть, как под корой бегут тонкие ручейки света — словно древесный сок, только серебряный, — и каждый такой ручеёк пульсировал в такт биению сердца, которое Лианна не слышала, но чувствовала. Раз, другой, третий — зал дышал. Зал был живым.

Ветви колонн сплетались в вышине, образуя подобие купола, и с них свисали тонкие серебристые нити — не то мох, не то паутина, не то пряди самой луны, зацепившиеся за кроны. Они колыхались от невидимого ветра, и в их движении чудилась музыка — беззвучная, но ощутимая, как вибрация воздуха перед грозой. Иногда нити вспыхивали холодными голубыми искрами, и тогда по залу пробегал лёгкий трепет, словно от прикосновения чьей-то незримой руки. Лианна стояла босая, в одной лишь лёгкой сорочке, и каменный пол холодил ступни, но холод этот был не мёртвым, не пугающим — он был чистым, как родниковая вода, и от него по телу разливалась странная, звенящая бодрость.

В центре зала, на возвышении из трёх каменных ступеней, горел огонь. Он не был заключён в очаг или жаровню — пламя танцевало прямо на каменной платформе, широкой и круглой, как алтарный стол. Камень, на котором оно плясало, был не простым: в его глубине мерцали прожилки лунного серебра, и они перекликались с огнём, словно вели безмолвный разговор. Само пламя было белым — не жёлтым, не оранжевым, а именно белым, как раскалённое добела железо, как свет далёкой звезды. Оно не давало дыма, не издавало треска, не пахло гарью. Оно просто струилось вверх, к звёздам, длинными, танцующими языками, которые извивались, сплетались, рассыпались снопами серебряных искр и снова собирались в единый столп. Временами в пламени проступали образы. Вот мелькнул волк, бегущий сквозь метель; вот — корона, сплетённая из дубовых ветвей; вот — две руки, сплетённые в рукопожатии. Лианна не могла понять, видения ли это или просто игра теней, но каждый образ отзывался в ней странным узнаванием, словно она смотрела на картинки из книги, которую читала очень давно и почти забыла.

Она прошла мимо колонны, провела рукой по живой коре и почувствовала, как дерево ответило ей — лёгкой дрожью, тёплой пульсацией, словно узнало её. В дальнем конце зала возвышался трон. Вернее, не трон в человеческом понимании — не кресло с высокой спинкой, не золотое седалище. Это было живое дерево, чьи корни сплелись в подножие, а ветви образовали спинку и подлокотники. Оно цвело — прямо сейчас, в разгар ночи, — и лепестки его цветов были серебряными, с голубоватой каймой по краям. Трон пустовал, но от него исходило такое ощущение присутствия, словно тот, кто восседает на нём, только что вышел — или вот-вот вернётся.

— Где я? — прошептала Лианна, и голос её, подхваченный эхом, умчался под своды, к самым звёздам.

Никто не ответил. Но она вдруг почувствовала, что в зале не одна.

Из-за дальней колонны, там, где свет костра смешивался с тенями, на неё смотрели. Она не видела лица, но чувствовала взгляд — пристальный, спокойный, ничуть не враждебный. Так смотрит волк из чащи: не нападая, но и не прячась. Этот взгляд проникал под кожу, добирался до самого сердца и сжимал его мягкой, но властной рукой.

— Кто ты? — спросила Лианна, и на этот раз голос её прозвучал твёрже. — Покажись.

Тень шевельнулась. Из полумрака, медленно, словно нехотя, вышел мужчина.

Он был высок и строен, широк в плечах, но двигался с той особой, текучей грацией, какая бывает у хищников — у волков, у рысей, у тех, кто привык не ходить, а скользить по земле. Одет он был странно: плащ из серебристого меха, скреплённый на плече пряжкой в виде волчьей головы, под ним — тёмная туника без вышивки и гербов, простые кожаные штаны, высокие сапоги. Ни короны, ни золота, ни драгоценных камней — только на пальце правой руки мерцало простое серебряное кольцо. И всё же от него исходила такая сила и уверенность, что Лианна невольно отступила на шаг, прижимая ладонь к груди.

Лица почему-то Лианне не удавалось разглядеть. Только белые волосы.

Белые. Как первый снег, выпавший на мёрзлую землю. Как лунный свет на неподвижной воде. Как иней, что по осени ложится на жухлую траву. Они падали на плечи тяжёлыми прядями, и в них, казалось, запутались звёзды — те самые, что плыли над головой. Они обрамляли его лицо, словно драгоценная оправа.