Страница 16 из 117
Главный зал Вороньего Гнезда в этот вечер было не узнать. Обычно он напоминал склеп — голые каменные стены, чадящие факелы, вечный сквозняк из бойниц. Но сегодня его выскоблили, вымыли и залили светом. Сотни свечей горели в тяжёлых железных канделябрах, расставленных вдоль стен и на столах. Их пламя отражалось в начищенных до блеска серебряных блюдах и кубках, дробилось в гранях хрустальных графинов, играло на золотом шитье скатертей. Факелы на стенах пылали ярче обычного — в них добавили смолы, и они потрескивали, разбрасывая снопы искр.
Длинный дубовый стол, за которым в обычные дни едва умещалось семейство Корвейских, теперь был раздвинут на всю длину зала. Его покрывала алая скатерть, спускавшаяся до самого пола тяжёлыми складками. Вдоль скатерти, через равные промежутки, стояли серебряные солонки в виде крошечных башен, и перед каждым гостем лежали приборы: нож с костяной рукоятью, двузубая вилка (редкая роскошь, привезённая из-за моря) и оловянная ложка, сиявшая не хуже серебряной.
А яств было столько, что стол буквально трещал под их тяжестью.
В центре, на огромном овальном блюде, покоился запечённый в глине окорок. Слуги только что разбили глиняную корку, и мясо ещё исходило паром, распространяя одуряющий запах чеснока, розмарина и тимьяна. Вокруг окорока, словно стража, выстроились жареные куропатки — каждая на собственной серебряной тарелке, с перьями, воткнутыми обратно в хвосты, так что птицы казались живыми, только что присевшими отдохнуть. Их полили густым соусом из вина и ягод, и соус этот стекал по золотистой коже тёмно-красными дорожками.
Рядом громоздились пироги. Огромные, с хрустящей слоёной коркой, украшенной вырезанными из теста фигурками — оленями, кабанами, волками. Из прорезей в корке сочился пар, и по залу плыл запах запечённой дичи с луком и грибами. Один пирог был сладким — с яблоками, мёдом и корицей, и его золотистая корочка блестела от яичного желтка.
Сырные головы — три штуки, одна другой больше — высились на деревянных досках в окружении засахаренных фруктов и орехов. Сыр был разных сортов: молодой, мягкий, с зеленью; выдержанный, острый, крошащийся под ножом; и козий, с голубой плесенью, который Изольда выписывала специально из южных провинций. Рядом с сырами лежали горы винограда — чёрного и зелёного, — истекающего соком, и ломти груш, припущенных в вине с гвоздикой.
На отдельных подставках возвышались серебряные кувшины с вином. Красное — терпкое, из южных виноградников — подавали к мясу. Белое, сладковатое, привезённое из-за моря, — к сырам и фруктам. А для тех, кто предпочитал, что покрепче, стояли пузатые бутыли с элем и графины с гномьим самогоном — прозрачным, как слеза, и обжигающим, как драконье пламя.
Стены зала были задрапированы гобеленами. Старые, выцветшие от времени, они изображали сцены охоты и битв: вот рыцари с копьями преследуют оленя; вот лучники стреляют из засады; вот ворон — герб Корвейских — терзает когтями поверженного волка. Последний гобелен висел прямо напротив Лианны, и она старалась не смотреть на него.
В камине, огромном, как пещера, пылал огонь. Слуги подбрасывали туда целые поленья, и пламя ревело, отбрасывая на лица гостей красноватые блики. Дым уходил в высокий сводчатый потолок, теряясь среди почерневших от копоти балок, но запах горящего дерева всё равно смешивался с ароматами еды, создавая тот особенный, тяжёлый дух пира.
В дальнем конце зала, на небольшом возвышении, сидели музыканты — двое бродячих менестрелей, которых Изольда наняла специально для этого вечера. Один перебирал струны лютни, второй дудел в какую-то деревянную дудку, и их музыка, тихая и ненавязчивая, плыла над столом, как дым над свечами.
Слуги сновали туда-сюда, разнося новые блюда. Их было больше обычного: Изольда согнала на пир всех, кто мог держать поднос. Деревенские девки в накрахмаленных передниках разливали вино. Поварята таскали из кухни горячие хлебы — круглые, с хрустящей коркой, посыпанные мукой. Даже старого дворецкого, который обычно распоряжался с ленивой неспешностью, сегодня словно подменили: он носился по залу, размахивая руками, и его цепь с гербом звенела, как колокольчик.
Лианна села на своём месте. Её тарелка была полна, но она почти не ела. Она смотрела на этот пир, на это изобилие, и думала о том, что в подземелье, прямо под этим залом, сидит мальчик, которому она не смогла сегодня принести даже корки хлеба. И от этой мысли вся еда казалась безвкусной, как песок.
Барон Блэквуд оказался именно таким, каким его описал Кайл: высокий, сутулый, с длинным носом и бегающими глазками. На нём был бархатный камзол, расшитый серебром, но сидел он на нём как-то криво, словно с чужого плеча. Рядом с бароном сидели двое его сыновей — молодые люди с одинаково надменными лицами и жидкими бородками. Оба то и дело бросали взгляды на Лианну и перешёптывались.
Но была среди гостей и ещё одна фигура — та, что сразу приковала внимание Лианны. Леди Беатрис Блэквуд, жена барона, восседала по левую руку от мужа с таким видом, словно это она, а не он, владела всеми рудниками восточных земель. Это была женщина лет сорока, дородная, но не рыхлая — скорее, мощная, как крепостная башня. Её лицо, когда-то, вероятно, красивое, теперь обрюзгло и застыло в выражении вечного недовольства. Двойной подбородок покоился на воротнике из лисьего меха, а маленькие глазки, посаженные слишком близко к переносице, цепко ощупывали всё и вся, оценивая, прикидывая, запоминая.
Одета она была вызывающе богато: платье из пурпурного бархата — цвет, который дозволялся лишь высшей знати, — расшитое золотыми нитями так густо, что ткань, казалось, звенела при каждом движении. На шее у неё висело массивное ожерелье из рубинов, каждый размером с голубиное яйцо, а пальцы, унизанные перстнями, напоминали связку сосисок в золотой оправе. Лианна невольно подумала, что леди Беатрис, вероятно, выгребла все фамильные драгоценности, чтобы произвести впечатление.
— Дорогая, — произнесла она, обращаясь к Изольде, и её голос оказался неожиданно высоким, почти скрипучим, — у вас здесь... очень мило. Скромно, но мило. Я слышала, ваш замок переживает не лучшие времена. Рудники, война, северные набеги... — Она сочувственно вздохнула, и в этом вздохе было столько же сочувствия, сколько в оскале акулы. — Но ничего. С нашим союзом дела пойдут в гору. Правда, дорогой?
— Именно так, — поддакнул барон, прихлёбывая вино.
Леди Беатрис перевела взгляд на Лианну, и девочка почувствовала, как её осматривают, словно кобылу на ярмарке.