Страница 8 из 52
Он тяжело вздохнул, и облачко пара вырвалось из его рта. Внезапно все философские и магические аспекты ремесла отошли на второй план, уступив место чему-то гораздо более простому.
– Подожди здесь, – сказал Сайлас мягко.
Он развернулся и ушел на кухню. Но на этот раз направился не к полкам с эссенциями и фиалами. Он открыл ледник, вырубленный в стене и ведущий в вечную мерзлоту под домом. Оттуда достал обычные продукты.
Сайлас взял длинный тонкий нож, лезвие которого блеснуло в тусклом свете. Отрезал несколько ломтиков подкопченной, пахнущей дымком и можжевельником колбасы. Затем тем же ножом отсек от круга желтого, ноздреватого сыра пару толстых кусков. Отломил от каравая ржаного хлеба большую, пахнущую тмином горбушку.
Во всем этом не было ни капли магии. Колбаса была просто колбасой. Сыр – просто сыром. Сайлас не добавил в них ни щепотки чужого опыта, ни крупицы чужой эмоции. Это была еда в ее первозданном виде – белки, жиры и углеводы. Пища для тела, а не для души.
Сайлас положил колбасу, сыр и хлеб на аккуратную дощечку, налил в глиняную кружку молока – холодного, свежего, пахнущего лугом, которого в этих краях не было уже тысячи лет. Простое молоко. С этим подносом он вернулся в зал. Девушка сидела все в той же позе, взгляд был прикован к пляшущему в очаге огню. Она, казалось, впервые увидела пламя, и на лице цвело тихое, детское изумление. Сайлас поставил дощечку и кружку перед ней.
– Ты голодна? – спросил он так, словно обращался к ребенку.
Девушка перевела взгляд с огня на еду. Снова пауза – гостья прислушивалась к себе. «Еда», – наконец произнесла она, словно пробуя слово. Затем посмотрела на Сайласа, и в ее глазах впервые промелькнуло что-то похожее на понимание. Она кивнула.
– Да. Можно поесть.
И потянулась к дощечке. В движениях девушки не было ни жадности оголодавшего путника, ни изящества знатной дамы. Она ела с аккуратностью и сосредоточенностью исследователя. Взяла ломтик хлеба, поднесла к лицу, понюхала. Затем откусила маленький кусочек и долго, вдумчиво жевала, словно пытаясь расшифровать его вкус. Потом так же поступила с сыром и колбасой. Ее брови сошлись на переносице, когда она пыталась осмыслить соленое, копченое, кисловатое. Она запивала ломтики молоком, делая маленькие, осторожные глотки.
Сайлас молча наблюдал за этой сценой. За тем, как существо без прошлого впервые познает мир через самые базовые ощущения. И он понял, что стоит перед выбором. Что делать с абсолютной пустотой? Можно ли просто накормить гостью, согреть и выставить за дверь, обратно в ничто, из которого она пришла? Или… или эта пустота – не проклятие, а возможность? Чистый холст, на котором получится что-нибудь нарисовать.
Девушка доела последний кусочек хлеба и допила молоко. Она аккуратно поставила пустую кружку на стол и сложила руки на коленях. Насыщение принесло ей какую-то новую степень осознанности. Взгляд стал чуть более сфокусированным, она теперь не просто смотрела, а разглядывала.
Сайлас подошел и молча забрал дощечку и кружку. Отнес их на кухню, но тут же вернулся. Встал напротив гостьи, скрестив могучие руки, и долго, очень долго смотрел на нее, на это чудо, на этот парадокс, сидящий за его столом. Мозг, привыкший к четкой системе «воспоминание за еду», работал вхолостую, пытаясь найти для произошедшего категорию.
– Это… – начал Сайлас хрипло. – Такая вещь… для меня нова.
Он произнес это с выражением – нова, – посмотрел на гостью, и слово вдруг соотнеслось с ней, как будто всегда ей и принадлежало.
– Так и буду тебя звать. Нова, – добавил он увереннее и указал на нее крупным пальцем. – Ударение на «а». Нова. Просто… на первое время так. Хорошо?
Девушка слушала, чуть склонив голову набок. Затем повторила, и ее голос был подобен перезвону льдинок: «Нова…» Она замолчала, словно прислушиваясь к звуку собственного имени, первому звуку, который был связан с ней. Затем на ее лице отразилось слабое подобие улыбки.
– Хорошо. Нова. Красиво.
И это бесхитростное одобрение сломало что-то в Сайласе. Вся его напускная суровость, вся его монументальная уверенность, весь его многолетний, выстроенный покой – все это треснуло. Он, познавший немало горьких и страшных воспоминаний, вдруг почувствовал, как земля уходит из-под ног.
Сайлас отошел от стола, сделал пару шагов к длинной скамье, что стояла у стены, и рухнул на нее. Доски жалобно скрипнули. Его усы, обычно торчавшие в стороны и воплощавшие невозмутимость, казались теперь обвисшими. Он уронил голову на руки, и широкие плечи поникли.
Он не смотрел на Нову. Он смотрел в темноту ладоней, в темноту мыслей. И сквозь треск огня в очаге в его голове бился один-единственный, тяжелый, как молот, вопрос. «Что же мне с тобой делать?..»