Страница 13 из 52
Это был маленький, невзрачный фиал. Внутри него медленно, как облако в летнем небе, перекатывался сгусток бледного, почти белого тумана. На этикетке было написано: «Спокойствие. Первый день лета. Подарено юношей с побережья за стакан воды».
Сайлас открыл фиал. Не было ни яркого аромата, ни сияния. Воздух просто стал чуть чище, чуть прохладнее, как в тени под деревом в жаркий полдень. Сайлас наклонил сосуд, и из него, словно выдох, вытекла одна-единственная, почти невидимая капля и упала в центр горячей, обугленной массы в миске.
Никакого видимого эффекта. Но Сайлас почувствовал, как изменилась аура блюда. Яростный, агрессивный жар, исходящий от него, смягчился. Запах гари стал не таким едким, в нем появилась едва уловимая нотка морского бриза и нагретого песка. Крик не стих, но ему вторил шепот.
Блюдо было готово. Противоречие создано. Лекарство сварено.
Сайлас поставил глиняную миску на стол перед энтом. От блюда поднимался пар, но теперь он был не таким чадным. Энт-уголек склонился над едой. Он не пользовался приборами, просто зачерпнул горсть жареной смеси и поднес ко рту. Когда первая порция еды коснулась его, багровое свечение в трещинах на его теле на мгновение дрогнуло и стало чуть тусклее. Он словно усмирил жар в собственной плоти, поглощая его вместе с пищей. Тихий треск, сопровождавший его движения, стал реже. Энт начал есть, медленно и методично, и с каждым куском, казалось, немного остывал изнутри.
И он начал говорить. Его скрипучий, шелестящий голос теперь звучал ровнее, словно подаренное спокойствие вернуло его деревянным сочленениям природную гибкость. Он говорил, не отрываясь от еды, словно рассказывал историю не Сайласу, а самому себе.
– …Они изгнали меня… За смертоубийство, – прошелестел он. – Я убил человека.
Сайлас молчал, слушая. Он не выказывал ни удивления, ни осуждения. Как и положено Хранителю, которому доверили историю.
– Он был дровосеком… Пришел на мою поляну. С топором, – энт замер на мгновение, и в его глазах-углях вспыхнул отблеск давней ярости. – Мои дети… маленькие побеги… только-только пробились к солнцу. Они были совсем юными. Он не видел их. Или не хотел видеть.
Он снова зачерпнул еду. Подаренное спокойствие боролось с поднимающимся гневом, не давая ему разгореться.
– Он начал рубить. Я слышал их тихий плач. Каждый удар топора отдавался во мне. Я спешил… Я бежал сквозь подлесок, ломая ветви… но не успел. Когда я вернулся… они лежали на земле. Порубленные. Сломанные.
Он замолчал, и в тишине был слышен лишь сухой шорох, с которым его рука опускалась в миску.
– Я не помню, что было дальше. Только красный туман. И крик. Его крик. Когда туман рассеялся, я стоял над ним. А в руке у меня был его топор. Тогда и пришел огонь. Изнутри. Кара за кровь.
Он доел последний кусок. Миска была пуста. Он поднял раскаленные глаза на Сайласа, и в них теперь не было ни ярости, ни боли. Только бесконечная, выжженная усталость.
– Пусть… не думают, что я злой. Как другие. С такой же меткой. Я не убийца. Я… отец.
Затем он замолчал. История была рассказана. Боль на мгновение утолена. Он сидел, прямой и неподвижный, и багровые огни в его теле теперь едва тлели, приглушенные чужим спокойствием.
Энт медленно поднялся. Почти потухший, он больше не казался угрожающим. Лишь изможденным. Он кивнул Сайласу – короткое, едва заметное движение обугленной головы, – и, не проронив больше ни слова, направился к выходу. Дверь отворилась перед ним и так же тихо закрылась, поглотив фигуру в ледяной мгле.
– Теперь плата, – тихо сказал Сайлас, скорее себе, чем Нове, которая не дыша наблюдала за происходящим из-за стойки.
Он достал перламутровую иглу. Но на этот раз его движения были иными – быстрыми, точными и короткими. Сайлас подошел к тому месту, где только что сидел энт. В воздухе все еще висел фантом его присутствия – невидимый, но ощутимый ореол тепла и древней скорби. Сайлас поднес к нему иглу.
– Горячо, – пробормотал он: кончик иглы, приблизившись к остаточной эманации энта, на мгновение раскалился докрасна.
Сайлас действовал молниеносно. Он вонзил иглу в самый центр невидимого облака, нащупал то, что искал, – нежное, зеленое, вибрирующее жизнью воспоминание о лесе, – подцепил его и тут же выдернул. Все заняло не больше секунды. На кончике иглы, уже остывавшей, трепетала и переливалась всеми оттенками изумруда и малахита крошечная сияющая сфера.
Он быстро, пока эссенция не рассеялась, стряхнул ее в заранее подготовленную стеклянную баночку и плотно закрыл пробкой.
– Пойдем, – сказал он изумленной Нове.
Они направились на склад, в библиотеку чувств. В прохладной тишине, среди сотен сосудов, Сайлас прошел к одной из самых высоких полок. Там, в разделе «Первозданная природа», он нашел свободное место. Поставил баночку с сияющим зеленым шариком рядом с фиалом, в котором клубился «Туман над горным озером», и флаконом с «Первым снегопадом в тайге». Новое воспоминание заняло почетное место.
Нова стояла рядом и, затаив дыхание, наблюдала. Она видела, как этот маленький огонек присоединился к коллекции, как он добавил свой оттенок в общую палитру. Это было похоже на волшебство. Они вышли со склада, и Сайлас запер за собой дверь. Он посмотрел на Нову, на ее горящие любопытством глаза, и его лицо смягчилось.
– Скоро и ты попробуешь такую пищу, – сказал он тихо, но твердо. – Не просто для тела, а для души. Такую, что научит тебя чувствовать. Но мне нужно время, чтобы придумать, какое именно блюдо приготовить первым.
Он положил большую руку ей на голову, и в этом жесте было и обещание, и ответственность. Эксперимент, отложенный из-за неожиданного гостя, был снова в силе. И теперь, после истории энта, Сайлас понимал как никогда ясно: создавать душу – это не просто смешивать вкусы. Это огромная, почти пугающая работа. И начинать ее нужно было с самого светлого ингредиента.
Пока Сайлас готовился к своему главному на сегодняшний день таинству, Нова вернулась к прерванному занятию. Она снова опустилась на колени перед недомытым участком пола. В ее руках влажная тряпка казалась тяжелой и непослушной. Первый раз Нова просто водила ею, размазывая грязь.
Но теперь что-то изменилось. Она наблюдала за Сайласом, видела его точные движения на кухне, и это отложилось в ее сознании. Она посмотрела на свои руки, на тряпку, на пол. И попробовала по-другому.