Истинность отменяется, дракон!

Густав больше ничего не говорил. Высший дракон поднял голову. Я вспомнила рисунок. Форму, которую Эрвин считал потерянной. Память об отце. Доказательство продолжения рода. Она была здесь. Без центральной поддержки. Без назначенного брака. Без моей крови. Эрвин расправил крылья. И на этот раз половина двора действительно оказалась под угрозой.

— Даже не думайте! — крикнула я.

Дракон повернул голову. Я была готова поклясться, что он смеётся. Через несколько минут Эрвин снова стоял перед нами человеком. Первое, что он сделал, — посмотрел на собственные руки. Второе — на меня. Никто не говорил. Я подошла.

— Ну?

Он улыбнулся. По-настоящему. Так широко я ещё не видела.

— На месте.

— Высшая форма?

— Да.

— Полностью?

— Даже легче, чем раньше.

Нисса тут же оживилась.

— Что значит «легче»?

Эрвин всё ещё смотрел на меня.

— Обычно переход требовал усилия. Будто нужно преодолеть сопротивление.

Освальд тихо сказал:

— Центральная стабилизация.

— Что?

— Она могла удерживать форму в заданном наследственном рисунке.

Нисса подхватила:

— А без неё источник собрал обращение сам.

Густав посмотрел на них.

— То есть нас семьсот лет убеждали, что без системы драконы ослабеют, а система сама мешала им развиваться?

— Не так просто, — сказала Нисса.

— Но примерно?

Она подумала.

— Примерно.

Я рассмеялась. Не смогла удержаться. Эрвин взглянул на меня.

— Что?

— Ничего.

— Сольвейг.

— Просто представила лицо Флавии.

Он тоже рассмеялся. А потом вдруг стал серьёзным.

— Отец был прав.

— В чём?

— Сила действительно принадлежала роду.

Я поняла. Не Реестру. Не назначенному союзу. Не скрытой системе. Ему. Я взяла его за руку.

— Теперь знаете.

Эрвин посмотрел на наши соединённые пальцы.

— Да.

Через два дня он лично сообщил Флавии результаты проверки на заседании суда. По словам Левены, та молчала почти минуту. А потом сказала:

— Значит, мы семьсот лет спасали драконов от последствий собственного спасения.

Мне было жаль, что я этого не слышала сама.

За следующие месяцы Империя не рухнула. Это оказалось настолько важным открытием, что Совет должен был, на мой взгляд, выбить соответствующую фразу над главным входом. Северный контур постепенно перестраивали. Теперь его должны были поддерживать несколько независимых источников, чтобы ни один человек и ни один род больше не превращались в незаменимый государственный механизм.

Другие великие дома начали проверять Высшие формы без центральной поддержки. Не у всех результат оказался одинаковым. Кто-то сохранил прежнюю способность. У кого-то форма стала слабее. У двух молодых драконов появились варианты обращения, которых не было в родовых описаниях несколько поколений. Нисса назвала это лучшим аргументом против попыток заставить живую магию соответствовать старой таблице.

Освальд согласился. Густав вынес вопрос в Совет. А я старалась не улыбаться каждый раз, когда слышала выражение «советник Лоэр». Он всё ещё страдал. Но уже профессионально. Моя жизнь тоже перестала быть набором государственных кризисов. Постепенно. Я официально сохранила имя Сольвейг Эсмар. Получила новый гражданский знак, в котором не было ни слова о происхождении души.

Вернулась к работе с документами — только теперь не как человек, пытающийся понять чужой мир в одиночку, а как консультант Имперского архива по восстановлению изменённых записей. Нисса утверждала, что придумала должность специально для меня. Я подозревала, что она просто хотела иметь рядом человека, который не позволит ей сутками сидеть над одним ящиком.

Она отрицала. Неубедительно. С Эрвином всё развивалось значительно медленнее, чем, наверное, ожидала столица. И значительно быстрее, чем я планировала. Помолвочный договор закончился на седьмой день. Мы сидели в его кабинете. Лист лежал между нами.

— Срок истёк, — сказал Эрвин.

— Знаю.

— Формально помолвку нужно либо расторгнуть, либо продлить.

— Продлить фиктивную?

— Я не говорил «фиктивную».

Я взглянула на него.

— Уже нет?

— По-моему, нет.

— А по-моему?

— Именно поэтому спрашиваю.

Прогресс.

— Я не хочу продлевать старую.

Эрвин застыл. Потом, видимо, вспомнил начало двенадцатой главы нашей жизни и решил не повторять ошибку.

— Хорошо.

— Но можно заключить новую.

— Помолвку?

— Без семи дней.

— Сколько?

— Вы опять хотите срок?

— Нет.

— Тогда пока не передумаем.

Эрвин взглянул на меня.

— Сольвейг Эсмар, вы добровольно согласитесь остаться моей невестой без архивной необходимости, доступа к закрытым фондам, обязательств рода и решения Реестра?

— Слишком длинно.

— Я стараюсь учесть прежние замечания.

— Тогда да.

Он выдохнул.

— Да?

— Да.

— Уверены?

— Эрвин.

— Всё, молчу.

— Идите сюда.

На этот раз поцелуй тоже не вызвал никакой метки. И это по-прежнему радовало. Мы научились жить без неё. Спорили. Ссорились один раз настолько серьёзно, что я ушла из городской резиденции и провела вечер у Ниссы. Причина оказалась смешной только через неделю: Эрвин попытался без моего ведома выделить мне отдельную охрану после очередного заседания суда.

Я выяснила. Он пытался объяснить. Я напомнила третий пункт нашего первого договора. Он признал ошибку. На следующий день спросил, согласна ли я на охрану во время публичных слушаний. Я согласилась на одного человека. Так, кажется, и строилась настоящая совместная жизнь. Не через идеальную совместимость. Через множество маленьких решений, которые оба могли обсуждать.

Иногда отказываться. Иногда менять. Иногда признавать неправильными. И почему-то это оказалось значительно романтичнее любой легенды о предначертанной судьбе.

Через шесть месяцев Свадьбу мы решили провести в Старом доме Кастенов. Не во дворце. Не в Зале Истинности. И точно не возле Центрального Камня. Когда Эрвин предложил Старый дом, я согласилась сразу. Здесь он впервые принял Высшую форму. Здесь мы нашли документы Отто Кастена. Здесь впервые поцеловались, ещё не зная, принадлежит ли желание нам.