Истинность отменяется, дракон!

Тишина накрыла зал постепенно. Сначала замолчали ближайшие ряды. Потом галереи. Через несколько секунд не осталось даже шёпота. Седой служитель посмотрел на меня так, будто я только что заявила о намерении отменить восход солнца.

— Вы не можете отказаться от истинности.

— Тогда почему вы так беспокоитесь, что я это сделаю?

Его губы дрогнули. Эрвин медленно выпрямился.

— Сольвейг, — произнёс он, — если вы откажетесь сейчас, мы не знаем последствий.

— Если соглашусь, мы тоже их не знаем.

— Верно.

И снова это было не то, чего я ожидала. Я смотрела на мужчину, которого древняя магия только что назначила мне в спутники жизни, и понимала, что легче было бы, окажись он самоуверенным чудовищем. Тогда всё стало бы просто. Отказаться от чудовища легко. Гораздо сложнее отказаться от человека, который способен посреди собственного публичного унижения признать твою правоту.

— Вы не станете меня останавливать? — спросила я.

Эрвин взглянул на метку на своём запястье. Его рисунок тоже изменился. Верхний слой исчезал синхронно с моим.

— Я хочу знать правду, — сказал он. — Даже если она окажется неудобной.

— В таком случае у нас действительно есть кое-что общее.

— Кроме способности раздражать Палату?

Я не ожидала шутки. И рассмеялась. Негромко. Совершенно не вовремя. Эрвин снова почти улыбнулся. Всего на секунду. Потом я положила ладонь на Камень. Тепло ударило вверх по руке. Все золотые линии внутри чёрной поверхности остановились. Над возвышением появился светящийся символ. Седой служитель что-то сказал, но я не разобрала слов.

Я смотрела только на свою руку. Оставшийся рисунок начал бледнеть. Медленно. Спокойно. Будто никогда и не принадлежал коже. Одна дуга погасла. Вторая стала прозрачной. Центральный знак задержался чуть дольше. Я почувствовала странное движение где-то глубоко внутри — не физическое, скорее ощущение внезапно освободившегося пространства. А затем метка исчезла полностью.

Я подняла руку. Чистая кожа. Ни единой золотой линии. По Залу прошёл звук, похожий на единый испуганный выдох. Я взглянула на Эрвина. Он уже смотрел на собственное запястье. Его метка тоже исчезла. Несколько секунд никто не двигался. Потом Эрвин поднял глаза. На его лице не было паники.

Только сосредоточенность человека, который только что увидел разрушение закона, в который верил всю жизнь.

— Это невозможно, — прошептал кто-то на галерее.

Я невольно посмотрела на седого служителя. Он стоял совершенно неподвижно. Именно его реакция испугала меня сильнее всего. Не потому, что он был потрясён. Потому что мне показалось: на короткое мгновение в его лице появилось узнавание. Словно где-то глубоко он допускал именно такой исход.

— Вы знали, — сказала я.

Он резко повернул голову.

— Что?

— Вы знали, что метка может исчезнуть.

— Это абсурд.

— Тогда почему вы предупреждали меня не касаться центральной печати?

— Я выполнял обязанности.

— Какие именно?

Он не ответил. Эрвин сделал шаг в его сторону.

— Я тоже хотел бы это услышать.

Но в этот момент Камень за моей спиной изменился. Сначала раздался низкий звук. Не громкий. Скорее дрожание, прошедшее через пол. Светящиеся линии под ногами погасли одна за другой. Я обернулась. Внутри Камня больше не было золотых нитей. Поверхность стала абсолютно чёрной.

— Что происходит? — спросила я.

Никто не ответил. Молодой служитель у дальней стороны возвышения поспешно коснулся боковой панели.

— Реестр перезапускает запись.

— Такое бывает? — спросил Эрвин.

— При сбое…

— Вы называете это сбоем?

— Я не знаю, лорд Кастен.

Первый честный ответ от работников Реестра. Чёрная поверхность Камня вспыхнула. На ней появились символы. Сначала десятки. Они менялись так быстро, что я не успевала читать. Служители переглядывались. Один из них отступил на шаг. Другой пробормотал:

— Он ищет исходную запись.

У меня внутри всё похолодело.

— Какую исходную запись?

Мужчина понял, что сказал лишнее. Эрвин повернулся к нему.

— Продолжайте.

— Реестр… иногда обращается к первичному статусу человека.

— Иногда? — спросила я.

Он сглотнул.

— Я такого раньше не видел.

Символы остановились. Наверху появилась строка.

ИДЕНТИФИКАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА.

Под ней — моё имя.

СОЛЬВЕЙГ ЭСМАР.

Я почему-то сразу посмотрела на дату. Наверное, старая привычка. Сначала дата показалась мне бессмысленным набором местных обозначений. Потом я соотнесла её с календарём, который успела увидеть в доме Сольвейг. И перестала дышать. Дата была не сегодняшней. Даже не вчерашней. Запись появилась за три дня до того утра, когда я впервые открыла глаза в этой комнате.

— Что там написано? — спросила женщина на галерее.

Ей никто не ответил. Под датой медленно возникло ещё одно слово.

СТАТУС:

Камень словно задумался. Затем закончил строку.

МЕРТВА.

В Зале Истинности стало так тихо, что я услышала, как где-то далеко, на верхней галерее, упало что-то металлическое. Я не могла отвести взгляд.

СОЛЬВЕЙГ ЭСМАР.

МЕРТВА.

Дата регистрации смерти — за три дня до моего появления. Невольно я опустила глаза на собственные руки. Обычные руки. Живые. Тёплые. Я шевельнула пальцами. Камень не изменил запись. Кто-то из служителей прошептал:

— Этого не может быть.

Я почти рассмеялась. За сегодняшний день эта фраза окончательно потеряла смысл.

— Проверьте запись, — приказал Эрвин.

Молодой служитель бросился к боковой панели.

— Она уже подтверждена.

— Кем?

— Центральным Реестром.

— Я спрашиваю, кем зарегистрирована смерть.

Мужчина торопливо просмотрел появившиеся символы.

— Запись закрыта.

— Откройте.

— У меня нет доступа.

— У кого есть?

Он посмотрел на седого служителя. Тот молчал. Эрвин повернулся к нему. Я почти не следила за разговором. В голове повторялась дата. Три дня. Прежняя Сольвейг умерла за три дня до моего появления. Нет. Запись говорила, что умерла. Это не обязательно было одно и то же.