Страница 54 из 85
— Продолжает работать. Флавия только что подтвердила, что потеря формы не происходит мгновенно.
— Вы создаёте опасный прецедент.
— Надеюсь.
Это слово прозвучало почти мягко. Человек справа ударил ладонью по столу.
— Вы готовы ослабить собственный дом из-за женщины, которую знаете два дня?
Теперь Эрвин изменился. Совсем немного. Но я почувствовала. Он посмотрел на советника.
— Нет.
Я тоже замерла.
— Не из-за женщины.
Мужчина явно ожидал другого.
— Тогда из-за чего?
— Из-за того, что я наконец понял: если принцип действует только тогда, когда жертву требует кто-то другой, это не принцип.
Он перевёл взгляд на меня.
— Госпожа Эсмар не просила меня отказываться от силы. Наоборот, пыталась отговорить.
Слишком много глаз сразу повернулись ко мне. Я выдержала.
— Решение моё, — продолжил Эрвин. — И пока только моё.
Вот что он сделал. Отделил меня от собственной жертвы. Перед всем Советом. Лишил их возможности сказать, что чужая женщина околдовала главу Кастен, заставила отказаться от рода или шантажировала его свободой. И в тот момент я поняла. Без метки. Без света на запястье. Без древнего Камня, способного что-то за меня решить.
Я влюбилась в него. Не тогда, когда увидела красивого мужчину в Зале. Не когда он защитил меня от Палаты. Даже не в Старом доме, когда сам попросил разрешения на поцелуй. Сейчас. Когда он выбрал не меня. Право любого человека сказать «нет». Именно поэтому чувство оказалось настоящим.
Если бы Эрвин объявил Совету, что отказывается от силы ради любви ко мне, я ещё могла бы сомневаться. Метка, остаточная связь, два дня рядом — слишком мало. Но он не говорил о любви. Он вообще не выбрал нас. Он выбрал правило, которое должно было действовать даже в том случае, если через семь дней мы разойдёмся и больше никогда не увидимся.
И я поняла, что хочу увидеть его на восьмой. Это было совершенно неподходящее время для такого открытия. Разумеется. Моя новая жизнь вообще отличалась выдающимся чувством момента. Председатель потребовал перерыв. Совет заговорил весь сразу. Флавия подошла к Эрвину первой.
— Вы обещали только выяснить процедуру.
Он взглянул на меня. Я подняла брови.
— Мне обещал.
— Я ничего не подписал.
— Вы сняли печать.
— Приостановил привилегии. Не зарегистрировал окончательный отказ от союза.
Я почувствовала облегчение. Потом раздражение.
— Вы специально выбрали лазейку в собственной формулировке?
— Учусь у лучших.
— Невыносимый человек.
Флавия сказала:
— Формально он прав.
— Не помогайте ему.
— Не могу. Я глава Палаты.
— Поэтому и не помогайте.
Эрвин взял чёрную папку. Родовая печать осталась на столе. Я указала.
— А её?
— Совет будет хранить до решения вопроса.
— Вы правда сможете уйти без неё?
Он посмотрел на перстень. На мгновение я увидела цену поступка. Не сожаление. Не желание вернуть. Просто то, насколько непривычным окажется первый шаг из зала без предмета, который он носил почти всю взрослую жизнь.
— Смогу.
Я хотела взять его за руку. Очень. Но вокруг всё ещё находился Совет. И после моего внезапного внутреннего открытия любой жест казался опасно значимым. Поэтому я только сказала:
— Хорошо.
Эрвин посмотрел на меня чуть внимательнее.
— Что?
— Ничего.
— Вы странно смотрите.
— Вы только что устроили государственный скандал. Имею право.
— Вчера это делали вы.
— Плохое влияние.
Уголок его рта поднялся. Флавия наблюдала за нами.
— Мне начинает казаться, что семь дней вам не хватит.
— Не вмешивайтесь, — сказала я.
— Уже поздно.
Мы вышли из Совета почти через час. Официально заседание не закончилось. Просто нас временно отпустили, пока советники выясняли, какие именно последствия имеет приостановка привилегий Кастенов. Неофициально половина зала хотела остановить Эрвина, вторая — использовать его решение против первой, а Флавия, кажется, мысленно переписывала несколько веков законодательства.
Я чувствовала себя удивительно спокойно. До тех пор пока мы не остались вдвоём в пустом коридоре. Эрвин остановился у окна. На его правой руке впервые не было перстня. Я заметила это сразу. Он тоже смотрел на пустой палец.
— Жалеете? — спросила я.
— Пока нет.
— А потом?
— Возможно.
— Очень вдохновляющий ответ.
— Хотите красивый?
— Нет.
— Тогда возможно.
Я подошла ближе.
— Спасибо.
Он нахмурился.
— За что?
— За то, что сказали Совету.
— Я просил не благодарить меня за решение, которое принял сам.
— Тогда считайте, что я благодарю за формулировку.
— Какую?
Я почти повторила его слова. Остановилась. Слишком много чувства оказалось бы в голосе.
— Что это не из-за меня.
— Это правда.
Почему-то стало больно и хорошо одновременно. Конечно правда. Он ещё не любил меня. Может быть, даже не собирался. И это сделало всё сложнее.
— Вы расстроились? — спросил он.
— Почему должна?
— Не знаю. Вы только что сказали «хорошо» таким голосом, будто это означало что-то другое.
— Вам кажется.
Эрвин прищурился.
— Вы плохо лжёте.
— Неправда.
— Очень плохо.
— Я реставратор документов, а не профессиональный лжец.
— Значит, признаете.
— Нет.
Он приблизился на полшага.
— Тогда что происходит?
Вот теперь сердцу следовало вести себя значительно тише. Оно проигнорировало. Я посмотрела на мужчину напротив и поняла, что рассказать сейчас невозможно. Не после речи о свободе. Не после решения, которое он специально отделил от наших отношений. Если я скажу «кажется, я в вас влюбилась» через минуту после того, как он положил на стол символ собственного рода, это превратит его выбор именно в ту романтическую жертву, которой он не был.
Нет. Это чувство тоже должно получить право существовать отдельно.
— Я пытаюсь понять, насколько сильно хочу вас ударить за нарушение обещания.
— Я ничего не подписал.
— Очень удобная защита.
— Юридически безупречная.
— Теперь понимаю, почему вы нужны Совету.