Истинность отменяется, дракон!

— Есть.

— Даже не рассказывайте. Просто пообещайте, что не подпишете ничего без разговора со мной.

Эрвин посмотрел очень серьёзно.

— Обещаю.

Напряжение немного отпустило. Совсем немного. Флавия поднялась.

— Тогда нам придётся идти в Совет.

Я повернулась к ней.

— Зачем?

— Родовая поддержка Кастенов относится не только к Палате. Это одна из древних привилегий великого дома. Любое изменение должно регистрироваться на заседании Совета.

— Сегодня?

— Если лорд Кастен хочет получить полную информацию — да.

Эрвин уже взял папку.

— Хочу.

Я взглянула на него.

— Только информацию.

— Я помню обещание.

— Запомните хорошо.

— Удивительно, как быстро вы вошли в роль невесты.

— Ещё одно слово, и останется шесть дней.

Уголок его рта приподнялся.

— Угроза расторжением?

— Напоминание о сроке.

Флавия обошла стол.

— Совет собирается через сорок минут. Я предупрежу, что вопрос срочный.

— Вы придёте? — спросил Эрвин.

— Разумеется.

— На чьей стороне?

Флавия остановилась.

— У этого вопроса больше нет двух сторон.

— Удобный ответ.

— Зато честный.

Она посмотрела на меня.

— Госпожа Эсмар хочет вернуть людям реальное право выбора. Вы хотите понять, принадлежит ли ваша сила вам или системе. Я хочу не допустить разрушения защитных функций Империи. Если нам повезёт, решение удовлетворит всех троих.

— А если нет? — спросила я.

— Тогда придётся выбрать, какая цена допустима.

Я снова посмотрела на Эрвина. Он уже держал чёрную папку под рукой. И впервые слово «цена» перестало быть красивой абстракцией.

До заседания оставалось меньше часа, и Эрвин настоял, чтобы мы провели его не в Палате.

— Куда тогда?

— В городскую резиденцию Кастенов.

— Зачем?

— Мне нужно кое-что взять.

— Что?

— Увидите.

— Я начинаю ненавидеть этот ответ.

— Вы слишком часто его слышите.

— Именно.

Флавия отправилась готовить документы для Совета. Левена осталась с ней. Мы вышли из здания вдвоём. На ступенях уже было значительно больше людей, чем утром. Не толпа, но возле улицы стояли несколько экипажей, а у противоположной стены двое мужчин слишком старательно делали вид, что изучают объявления.

— За нами следят? — спросила я.

— Да.

— Палата?

— Не только.

— Вы удивительно спокойно это говорите.

— После вчерашнего вся столица хочет знать, почему глава Кастен сначала получил истинную, потом потерял метку и через несколько часов объявил ту же женщину невестой.

— Если добавить, что невеста официально умерла, история становится ещё лучше.

— Так и есть.

— И что обычно делают люди в таком случае?

— Придумывают объяснения.

— Какие?

Эрвин открыл дверцу кареты.

— Вы уверены, что хотите знать?

— Уже нет.

— Разумно.

Мы сели. В этот раз он расположился рядом, а не напротив. Карета была другая, меньше, и я сначала решила, что причина исключительно в этом. Потом поняла: места напротив хватало. Я не спросила. Он тоже не объяснил. И это оказалось странно приятно. Некоторое время мы молчали.

Потом я сказала:

— Вы действительно готовы потерять Высшую форму?

— Я ещё ничего не решил.

— Не уходите от вопроса.

— Я не ухожу.

— Тогда?

Эрвин некоторое время смотрел в окно.

— Когда я впервые обратился, отец стоял во внутреннем дворе Старого дома.

Я замерла. Он редко начинал говорить о себе без вопроса.

— Мне было девятнадцать. До этого несколько месяцев появлялись признаки, что Высшая форма близко, но никто не мог сказать, получится ли полное обращение. В поколении отца оно было слабее, чем у деда.

— Вы боялись?

— Очень.

Я удивилась прямоте.

— Не боли?

— Нет. Что не получится.

Он говорил спокойно, но я видела перед собой уже не мужчину тридцати четырёх лет. Девятнадцатилетнего сына, который хотел доказать отцу, что род продолжается.

— Почему это было так важно?

— Я рос с пониманием, что Кастены отвечают за Северный контур. Отец не превращал это в наказание. Скорее наоборот. Он рассказывал о роде так, будто каждый из нас получает возможность сделать то, что другие не могут.

— И вам хотелось.

— Да.

— А когда получилось?

Эрвин улыбнулся едва заметно.

— Я разрушил половину старого двора.

Я рассмеялась.

— Серьёзно?

— Высшая форма крупнее обычной, а в первый раз контроль оставляет желать лучшего.

— И что сказал отец?

— Посмотрел на разбитую стену и спросил, нельзя ли было дождаться, пока строители закончат соседнее крыло.

— Похоже на него?

— Очень.

— А потом?

Улыбка стала мягче.

— Потом обнял меня.

Я отвернулась к окну, хотя смотреть там было совершенно не на что. Вот поэтому нельзя было позволить ему принять решение быстро. Высшая форма была не привилегией из документа. Она была частью памяти. Частью любви к отцу. Частью человека, которым Эрвин стал задолго до нашего знакомства.

— И вы всё равно допускаете отказ.

— Да.

— Почему?

— Потому что отец учил меня не только сохранять род.

Он посмотрел на свои руки.

— Он говорил, что сила имеет смысл только до тех пор, пока человек способен отвечать за то, как её получил и как использует.

— Он не знал правды.

— Нет.

— Если бы знал?

— Не знаю.

— А мне кажется, знаю.

Эрвин повернулся.

— Откуда?

— По тому, что вы о нём рассказываете.

— Вы познакомились с ним по двум портретам и нескольким историям.

— Я умею работать с неполными источниками.

Он засмеялся.

— Это профессиональное высокомерие.

— Наблюдение.

— Разумеется.

Мы снова замолчали. Потом я сказала:

— Я могу согласиться.

Эрвин мгновенно перестал улыбаться.

— Нет.

— Вы даже не спросили, о чём.

— Знаю.

— Не знаете.

— Хотите сказать, что можете завершить союз, чтобы сохранить мою форму.

— Как вариант.

— Нет.

— Почему вы имеете право обсуждать собственную жертву, а я свою нет?

— Потому что ваша будет сделана под давлением моей потери.

— А ваша — под давлением моей свободы.

— Это не одно и то же.

— Объясните разницу.

Он повернулся ко мне всем корпусом.